Архив метки: Россия

Five Options for the U.S. in Syria

by Brian Michael Jenkins

October 21, 2015

Источник: http://www.rand.org/blog/2015/10/five-options-for-the-us-in-syria.html

With the debate in Washington about the success or failure of American strategy in Syria and Iraq continuing and presidential campaigns running at full steam, there has been no shortage of competing suggestions about how the United States must respond to Russia’s intervention in Syria’s civil war. These suggestions range from reducing America’s involvement in the ongoing conflict to escalating U.S. military efforts in response to Russian President Vladimir Putin’s provocation.

Many of these proposals sound muscular but remain vague. It is not clear, for example, what the pronouncement that the United States “must reestablish its presence” means operationally. Adding details dilutes the tough-sounding talk or raises questions about realism. Countering Putin in the Middle East comes down to advising neighboring countries to prevent Russian overflights or sanctioning Russian defense companies — which the United States has been doing since Russia’s intervention in Ukraine. Turning to another suggestion, it is not clear how the United States might build up a “regional army” to destroy the Islamic State in Iraq and Syria (ISIS) and bring down Syrian President Bashar Assad or who in the region would be inclined to join such an army. Thus far, America’s efforts to train and equip a limited number of fighters have turned into an expensive embarrassment.

This is not to say that America’s current course of action is based upon a realistic assessment of the situation. Right now, Russia may not be impressed by President Obama’s offer to work with Putin only when Russia drops its support for Assad. If Russia’s military intervention turned into a costly quagmire, as its invasion of Afghanistan did 30 years ago, Moscow could come to see things differently, but that is not the situation now.

Without getting distracted by speculation about Putin’s psychology or long-range strategy, it is clear that Russia does not want to see its long-time ally in Damascus collapse. Russia wants to ensure the survival of the Assad regime, its last remaining partner in the Middle East, or at the very least, a pro-Russian successor that will guarantee its continued possession of Russia’s only naval base on the Mediterranean.

That means defending Damascus and the Syrian government’s remaining enclave in the western part of the country, which, in turn, means going after the adjacent rebel forces. These include both al Qaeda’s affiliate, Jabhat al-Nusra, and what remains of the more-secular forces backed by the West. This goal explains the immediate focus of Russia’s airstrikes. ISIS is concentrated in eastern Syria and thus a more distant threat, although the presence of a reported contingent of 2,500 Muslims from Chechnya and the Caucasus in the ranks of ISIS has to worry Moscow and provides another motive for why Russia is not content to let the United States and allies deal with Syria’s insurgents. Russian participation in ISIS’s destruction should not be unwelcome, even though policy and politics require American officials to insist that the United States and Russia are not cooperating.

Russia’s intervention in Syria distracts world attention from Ukraine and ordinary Russians from their own economic travails in addition to making the United States look foolish. Some Russians may welcome new military engagements abroad as validation of Russian power, but putting Russian soldiers — even as volunteers — on the ground in Syria runs risks. And although Russia’s involvement in Syria is being portrayed domestically as an expression of Deus vult (“God wills it,” the battle cry of the First Crusade in the 11th century), Russia probably would want to avoid the consequences of what could be portrayed as a Russian religious war against all Sunnis.

The United States and its allies have additional objectives, which complicates strategy. For now, ISIS’s rapid expansion in 2014, its well-advertised atrocities, and fear of foreign fighters returning home have made its destruction the politically acceptable priority — the coalition is bombing ISIS, not Assad. But ISIS’s enemies in the West, along with Turkey, Jordan and the Gulf monarchies, also want Assad out and replaced by a more inclusive government that is capable of drawing in the majority of Sunnis who might otherwise end up in ISIS’s camp.

The fact that no suitable replacement for Assad has yet emerged does not lessen Western hostility toward his regime. Western powers definitely want to prevent the Syrian regime, supported by Russia, Iran and Hezbollah, from destroying the anti-Assad forces. Even though these forces include undesirable extremist elements, they keep Assad weak and contained. At the same time, the West does not want Assad’s departure to be followed by the kind of chaos that has continued long after Muammar Gaddafi’s removal from power in Libya. Nor does it want to see jihadists slaughter Assad’s Alawite and Christian supporters — infidels, in the eyes of Sunni fanatics.

Coalitions come with constraints. There is little international support for expanding the coalition’s campaign beyond attacking ISIS. Broadening the coalition’s mission or escalating the conflict by introducing ground combat forces might reassure some in the region of American resolve, but it could make some participants drop out. The United States could go it alone or with a handful of allies, but doing so also jeopardizes legitimacy and could erode already tenuous domestic support.

Fears of the terrorist threat posed by returning foreign fighters, who now make up a sizable portion of ISIS’s ranks, and the difficulties of dealing with the deluge of refugees pouring out of the region, further complicate strategic calculations. The refugee crisis is shaking the European Union to its core.

So what is to be done? Here are five options:

Confrontation. Denunciations by themselves don’t work. Bluffs are not credible. No one proposes going to war with Russia; Syria is not worth it. Still, in the eyes of many, a forceful American response must include boots on the ground. Combining some of the more ambitious proposals would mean the deployment of up to 25,000 American troops to Iraq (assuming Iraq allows this) and sending another 10,000 or more to Syria to lead a larger allied regional army to destroy ISIS. (American military commanders warn that American combat troops, while effective in battle, would still face a long-term pacification problem as seen a decade earlier in Afghanistan and Iraq.) More realistic steps could include declaring no-fly zones off-limits to Syrian government or Russian airstrikes — an idea considered before Russia’s direct intervention — and manning them with American forces to discourage Russia from testing American resolve. The United States could also openly deploy American ground forces — as opposed to covert operatives — to assist secular rebels in Syria, but despite some progress, it is still not certain that independent, viable and effective secular rebel formations can be built up. The United States could exploit Europe’s unhappiness with Russian intervention to further increase targeted economic sanctions already imposed in response to Russia’s moves in Ukraine. Thus far, these have not altered Russian behavior, although they may weaken Russia in the long run by further undermining its economy, which is already hemorrhaging due to the collapse of oil prices.
An international peace conference. This option seems dead on arrival. Although the United States wants Assad out immediately, it might accept an overall settlement resulting in his eventual departure and his replacement by a new government that is able to reconcile with the rebels and restore its authority throughout Syrian national territory. In July at the Aspen Security Conference, a citadel of America’s security establishment, organizers tabled the questions of “whether … the pre-revolutionary Assad regime in Syria … [was] more in line with American interests and whether, as a consequence, the best outcome now is as close to the status quo ante as possible.” But Aspen is not Aleppo. For Syrians, the conflict has gone beyond regime change — it is now almost entirely sectarian and existential. Even if Assad departs, the regime’s Alawite and Christian stalwarts are unlikely to lay down their arms. It is difficult to imagine Jabhat al-Nusra and other Islamist rebels abandoning their struggle against infidel foes. And ISIS will remain outside any agreement.
An incremental cease-fire. Instead of a grand war-ending agreement, the United States could support a series of local cease-fires. Putting pre-2011 Syria back together is next to impossible for now. This option would mean accepting de facto partition of Syria into a series of cantons that leave the armed parties in place. Assad would get to stay and rule a miniature state in the western part of the country and Damascus: his Republika Syrianska. The rebels, including al Qaeda’s local affiliate, would get to hold the territory they currently command with the choice of keeping their little emirate or remaining the target of Russian or coalition bombing. Local cease-fires, withdrawals and exchanges of territory would be negotiated individually. As local agreements are reached, international forces, which might include both Russian and American observers, would help to keep peace on the perimeters. Participating entities would receive generous aid. Military action against ISIS by both coalition and Russian aircraft would continue. However, there should be no illusions: The fighting will continue in many areas, and there will be continued terrorist attacks. But local accommodations that allow reconstruction and commerce and that slow the flow of refugees might emerge in other localities.
Afghanistan redux. ISIS has survived coalition bombing for more than a year — that’s more than 12,000 airstrikes. It may be weakened, but it has not been defeated. Anti-Assad rebels now facing Russian bombing will suffer some setbacks but also may be able to adapt and remain effective. Even if Russia is able to drive back or scatter the rebels pressing on the remaining Syrian government-controlled territory, it will face a continuing insurgency, always the more difficult task. Like Syria, Russia is willing to use its military power indiscriminately, but that comes with a cost and does not always work. After nearly four years of ruthless bombing by the regime and assistance on the ground from Hezbollah and Iranian-backed militias and Iranian advisers, Assad is still unable to defeat the insurgents. While it cannot halt Russia’s bombing, the United States could increase its support for rebel forces other than ISIS by lowering its strict vetting, which thus far has limited American support. The Gulf monarchies that now support the rebels may be persuaded to do even more. The aim would be simply to put more weapons and more ammunition into rebel hands, accepting that some of these supplies may end up in jihadist possession — hopefully not ISIS, which, in this option, would remain the exclusive target of the coalition’s bombing campaign.
Containment. This option starts with the premise that the United States has limited objectives in Syria and Iraq and limited ability to shape events in these two countries without making a substantial military commitment — one that may turn out to be far greater than proponents of more-ambitious efforts admit. For now, there is no disagreement: American investment increases or American objectives are scaled back. The question is whether the American public, which now supports the bombing campaign as long as there are no U.S. casualties, will support (and continue to support) going to war and all that entails. That does not appear to be the case, a fact that critics of Washington’s current caution ignore. Under this option, the United States would continue its bombing campaign since ISIS and Jabhat al-Nusra are viewed as a direct threat to American interests, and it would continue U.S. support for Kurdish fighters defending their territory against ISIL. However, the United States would not deploy ground forces, set up safe havens or no-fly zones, significantly increase its support for the other Syrian rebels, or make major investments in other military efforts to bring down Assad. Instead, the United States would pursue what can be described as a prudent course of action, limiting its involvement in a civil war it cannot resolve but can only make worse. America’s primary mission would be to assist neighboring allies in containing the conflict and defending themselves, especially Jordan and Saudi Arabia. ISIS’s black flag flying over Mecca would guarantee a long-lasting clash of civilizations. Helping the neighbors also means devoting more resources to the refugees. This is close to current U.S. policy.
Today’s politicians and tomorrow’s historians will debate whether, as some allege, America’s timidity and inaction allowed the current mess and created the vacuum that Russia has now entered. That does not tell us what America should do now.

There may be other options or preferable variations of these. Since these options are not mutually exclusive, perhaps some combination would make more sense. The purpose of laying them out is to encourage rational thinking based upon realistic presumptions, not media or campaign-driven hype. Right now, the situation in Syria presents a grim picture. Syria must be seen as a long-term problem that will resist any short-term solution, but circumstances will change and opportunities may arise that allow more promising interventions. America can then act wisely in its own national interest.

Strategic Insights: Will the Russians Escalate in Syria?

Dr. W. Andrew Terrill

November 6, 2015

Источник: http://www.strategicstudiesinstitute.army.mil/index.cfm/articles/Will-the-Russians-Escalate-in-Syria/2015/11/06

In an unexpected effort to protect a key Middle Eastern ally, the Kremlin intervened in Syria with military forces in late September 2015. This effort was undertaken to protect the Bashar Assad regime from Islamist and secular rebels now threatening his regime. Moscow initiated this action with a limited force that may be primarily designed to prevent Assad’s ouster but does not have the capabilities to help him retake large tracks of the country from the rebel groups that are now holding them.  The Russian leadership made the decision to use military units in Syria at some political cost, aware that it was poisoning relations with many conservative anti-Assad Arabs and complicating its troubled relationship with Western powers.1  At some point, the Russians will have to consider the questions of how well these efforts have met their goal of bolstering the regime and what will be their next moves.  They may also be rapidly faced with pressure to escalate their commitment to support the regime, if current actions do not produce meaningful results.  They may also learn the painful lesson of other great powers, that military intervention in the Middle East is often much more problematic than national leaders initially expect.

The Russian intervention has moved forward with limited assets in a sort of “intervention lite.”  The centerpiece of this policy is the introduction of Russian air units into Syrian combat.  At this time, these air assets are composed of around 30 fixed-wing combat aircraft and 20 helicopters operating out of a regime airbase outside of Latakia.2 Russian aircraft have been reported to be using a variety of munitions including precision guided munitions, cluster bombs, thermobaric bombs, rockets, and even cruise missiles.3  The majority of the attacks are nevertheless carried out with simple gravity bombs (“dumb bombs”) and large numbers of civilian casualties have been reported.4  The Su-25 ground attack aircraft appear to be primarily using unguided rockets fired from pods on the aircraft. Unfortunately for Moscow, perhaps a third of this limited number of aircraft are grounded at any one time as Russian maintenance crews struggle to cope with harsh desert conditions.5

Russian ground troops are present in Syria, but their primary duties seem to be protecting their forces at the Latakia base, advising the Syrians, and perhaps helping the Syrian military with the task of absorbing large numbers of new weapons that have been transferred to them as a part of recent military activity.  At the present time, the Russians seem to expect that ground fighting against anti-Assad rebels will be done primarily by Syrian forces along with limited numbers of expeditionary troops from Iran, the Lebanese Hezbollah group, and Shi’ite militias from various countries including Iraq.6  These forces have been increased over the past few months, but not dramatically, and certainly not in war winning numbers. The Russians have also been reported to have transferred special operations troops from Ukraine to Syria.7

In pursuing this effort, Moscow has created serious difficulties for itself and others with its targeting policies and its tendency to label all Assad opponents as terrorists.8  Anti-Assad groups such as the Free Syrian Army and the various non-ideological “brigades” of the Southern Coalition are clearly weaker than the radical-jihadist Islamic State organization or the al-Qaeda-affiliated al-Nusra front, but they are not non-factors.9  Bombing them is therefore extremely problematic for relations with the West and probably for a future political settlement.  In areas where these organizations work together and are physically close with al-Nusra (none currently work with the Islamic State), there may be some limited justification for spillover bombing of these groups, but such actions are still a problem.10 The danger is that the Russians may be trying to limit the number of relevant players in Syria to the Assad regime and the Islamic State in the hopes that the rest of the world will accept Assad under these circumstances.  The real problem here is that by reducing the number of players to two, they would effectively be reducing it to one, the Islamic State.  The Assad regime increasingly appears to be a spent force, heavily dependent on its allies, with little chance of bouncing back and no chance of reconquering the entire country.  Moreover, if attacks on non-jihadist rebels continue, anti-Assad Arab states may seek to provide these opposition forces with more and better-shoulder fired MANPADS (Man Portable, Air Defense Systems) to defend themselves against air attack. Saudi Arabia already appears to have dramatically increased its anti-armor support to non-jihadist opposition groups.11

In the longer term, Moscow’s effort to keep Assad in power and move against non-jihadist Assad adversaries could severely complicate any Russian hopes for an eventual withdrawal from Syria as the dictator becomes increasingly dependent on Moscow and Tehran.  At some point, a militarily floundering and more pragmatic Kremlin may wish to ease him out of power in favor of a temporary coalition government composed of moderate rebels and perhaps some elements of the Syrian military and regime, but not Assad or his closest cronies.  While this may not be Putin’s first choice for Syria, he may come to prefer it to endless, inconclusive, and expensive military involvement in Syria on behalf of Assad. The Russians do not always appear to be aware of the subtleties of military intervention far from their own borders or the dangers presented when a stubborn Third Word client decides to ignore foreign advice.  The endless difficulties presented by such people is a problem the United States has faced from at least Ngo Dinh Diem to Nuri al-Maliki.  Moreover, Assad can easily accept Russian help while still demanding more and insisting on additional input into Russia’s Syria policy.  These actions will not be a problem if Russian and Syrian interests are identical, but they are not and they are increasingly likely to diverge over time as the war continues to bog down for them.

The problem with any military intervention is that if it does not rapidly achieve military goals, the choice often becomes to escalate or withdraw without accomplishing the objectives.  The former choice can simply reinforce a bad decision and raise the stakes for a doubtful outcome, while the latter is a humiliating admission that the entire enterprise was a costly mistake.  While Vietnam analogies are overused to death, the current Russian strategy does echo the U.S. ideas about infrastructure protection and use of airpower in 1965 after the Viet Cong attack on the Pleiku Barracks (Camp Holloway) and the initiation of Operation ROLLING THUNDER as part of a process of ongoing and eventually very dramatic escalation. If the Russians find themselves unable to push the Syrian regime forward with meaningful military progress, they will surely be tempted to escalate as well.  The price of achieving a military solution to Syria could be staggering and it is difficult to see how the Russian economy could support it.

In summary, the Kremlin has not committed the resources to do much more than help prevent Assad’s short-term defeat.  It cannot win the war even with the help of Iran and its Middle Eastern allies and may be faced with ongoing pressure to escalate. Under these conditions, it may be tempting for some Western policymakers to simply let them flounder, but this is not a good idea.  The problem here is that while Russia and the West do not have the same Syrian friends, they have at least one important enemy in common, the Islamic State.  Letting Russia wallow in an increasingly difficult intervention is not the way to defeat the Islamic State. The United States may therefore have to remain open to some form of cooperation, provided that the Russians stop bombing groups like the Free Syrian Army and focus their attention on fighting the Islamic State. Also, Moscow needs to understand that by attacking non-jihadist rebels, it harms the ability of other nations to help end the war through an eventual political settlement involving non-jihadist groups. This outcome seems to be in Russia’s long-term interest. In a best case scenario, the Russians might also be especially useful in convincing Assad that it is time to retire abroad.  Otherwise they may remain in Syria propping up an unpopular and probably doomed regime until the economic burden of such efforts forces them to face a humiliating withdrawal with Syria in even more chaos.


1. Saudi Arabia and the Gulf monarchies particularly detest Assad, while Egypt is more concerned about the danger of an Islamist Syria.  I have considered these issues in some depth in W. Andrew Terrill,  Arab Threat Perceptions and the Future of the U.S. Military Presence in the Middle East, Carlisle, PA: U.S. Army War College Press, 2015, especially pp. 7-15.

2. Matthew Bodner, “Russia Shows Early Success, New Capabilities in Syria,”Defense News, October 19, 2015, p. 4.

3. Ibid., p. 4.

4. Kareem Fahim and Maher Samaan, “In Huge Spike, Civilians Flee Syria Violence,” New York Times, October 27, 2015.

5. Tom Vanden Brook, “Harsh Conditions are foiling Russian Jets in Syria,”USA Today, October 25, 2015.

6. Loveday Morris and Mustafa Salim, “Tehran’s proxies ordered to Syria,”Washington Post, October 20, 2015.

7. Thomas Grove, “World News: Russia Sends Units from Ukraine to Aid Assad,” Wall Street Journal, October 24, 2015, A-6.

8. Adam Entous, “U.S. Says Russia Targets CIA-backed Rebels in Syria,” Wall Street Journal, October 6, 2015.

9. On rebel groups see International Crisis Group, New Approach in Southern Syria, Brussels, Belgium, ICG: September 2015, especially pp. 2-10.

10. Agence France Presse, “Apparent Russian raids in Syria’s south for first time,” Daily Star (Beirut), October 29, 2015.

11. Anne Barnard and Karam Shoumali, “U.S. Weaponry Is turning Syrian into Proxy war with Russia,” New York Times, October 12, 2015.

The Growling Bear or «Why The Army Owes Mr. Putin a Favor»

Lieutenant Colonel Michael A. Adelberg

The Army owes Mr. Vladimir Putin a “thank-you.” So does the North Atlantic Treaty Organization (NATO)—because his reckless aggression is providing both institutions a resurgent identity. Russia’s current actions provide the United States a unique opportunity, as well as foreshadowing the future. This is because Russia appears likely to be an adversary to the West for some time. If the United States wants to influence Russia’s behavior and actions, it must recognize that it has to act from a position of both real and perceived strength. One of the most concrete demonstrations of strength to both Russia and to our European allies is a robust ground force presence in Europe. Such a robust force will likely keep Putin from acting too aggressively in Europe.

Putin’s position has been unambiguous, to return Russia to its former glory during the Soviet era. Time and again, his bombastic rhetoric emphasizes the theme that Russia is a great power that cannot be ignored. This is not new, nor is it necessarily unique to Putin. As Strobe Talbot outlined in, “The Making of Vladimir Putin,” the forces now at play in Russia were in place from the 1980s. Mikhail Gorbachev’s ascension to power, according to Talbot, began the struggle between reformers and reactionaries fighting for the future path of the Soviet Union, later Russia. Reactionaries viewed Gorbachev’s actions as an existential threat to the Communist system; and when they attempted to overthrow Gorbachev, the result ironically led to the collapse of the Soviet Union and the re-emergence of an independent Russia under Boris Yeltsin.1

U.S. policymakers must appreciate the psychological and emotional differences of Russia as a whole, and Russians individually in the current environment. First, Russia has a long history of xenophobia. However, Putin called xenophobia “a manifestation of weakness” in his annual speech on December 4, 2014. Yet the entire Russian foreign policy position, which emphasizes the right to protect ethnic Russians and Russian speakers abroad, relies very much on a xenophobic “us-vs-them” logic. The notion that Russia has the right to intervene in foreign sovereignty based upon perceived ethnic repression, i.e., Abkhazia, South Ossetia, and Crimea, has little basis in a Westphalian world. While Putin uses the protection of ethnic Russians as a convenient instrument to argue for intervention, the historical mistrust of foreigners makes it a resounding argument to Russian ears.

Second, policymakers must understand that most Russians are willing to believe that the West, and in particular the United States, really is to blame for their declining economy. While American voters tend to find fault with their own elected leaders and will place the blame on them, Russians will tend to blame outside powers, not their leaders—another facet of Russian xenophobia. For example, Russian media blames the United States for destabilizing Ukraine and causing the Ukrainian crisis. This perception is widely accepted among Russians. Along the same lines, Russia continues to view NATO as an offensive threat to Russia just as the Union of Soviet Socialist Republics (USSR) did. To Russia, the NATO expansion into their near-abroad is perceived as a direct threat. Although to be fair, one would imagine that a permanent major Russian naval base in Cuba, for example, would be viewed by the United States as a direct threat.

Third, Russians have a high level of respect for Putin due to his personal and national demonstrations of strength, as evidenced by his approval rating which is above 80 percent. In contrast, American President Barack Obama’s is nearly 45 percent.2 To Russians, Putin embodies the return to Russian greatness, the theme of much of his rhetoric. He is seen as strong and decisive. His pronouncements and those of several of his foreign policy ministers, throughout the second half of 2014, have been extraordinarily bellicose. It vacillates between warning the United States against war and threatening the United States with war. In the U.S. media, such statements are seen as reckless and irresponsible, but to the Russians, these comments continue to demonstrate Putin’s resolve. Such support does not imply that he enjoys universal adoration in Russia. There is still a very vocal opposition, from business leaders, to the press, to at least one popular punk rock group. However, Putin has been managing to keep the opposition somewhat under control through a variety of methods, and the opposition is neither active enough nor strong enough to present much of a roadblock to him.

Putin’s claim of returning Russia to a position of strength and greatness is not solely rhetorical. Russia is undertaking many actions that further the cause, as well as upping the ante to the rest of the world. Without question, Russia has been modernizing and revitalizing its military capabilities. Russia actually has done a decent job of assessing its conduct in both the Chechen war and the Georgia war and drawing on lessons learned. For example, it is working toward creating a professional volunteer military force with the intent of completely eliminating its conscription. It is modernizing its equipment and its command and force structures. Russia has adopted brigade-based battle groups for greater flexibility, a move the U.S. Army took a decade ago.

Russia has been funding its modernization through increased annual defense spending. In 2015, it is projected to spend approximately $80 billion in U.S. dollars, which is nearly 4 percent of its gross domestic product and which marks the highest defense budget to date. According to Reuters:

Between 2004 and 2014, Russia doubled its military spending and according to the newly adopted budget, it will further increase it from 17.6 percent of all budget spending this year to 20.8 percent, or 3.36 trillion rubles ($84.19 billion), in 2017. Defense spending was foreseen at 23 trillion rubles ($576 billion) in the decade to 2020 under the original plan to upgrade 70 percent of military equipment by then.3

In addition to increased military spending and capability, Russia has increased the number of show of force exercises. NATO has had to scramble interceptor jets more than 400 times this year in response to Russian air incursions, more than double that of last year, according to NATO.4 In addition to the number of Russian flights, the size of their military sorties is also increasing. On both December 6 and 7, 2014, Russia flew formations of a dozen bombers, refuelers, and transport aircraft in the Baltic Sea region each day, although they did not violate any NATO airspace. Such Cold War-style shows of force continue to demonstrate that Russia does have real capability.

Aside from its blatant muscle-flexing, Russia is also entering into partnerships in ways that are counter to U.S. interests. Recently, Russia signed a military cooperation pact with Pakistan. Russia, of course, has been a long-time arms supplier to Pakistan’s arch-rival India; Pakistan has received significant U.S. foreign assistance over many decades with a dramatic increase since the September 11, 2001 attacks on the U.S. homeland and the subsequent war in Afghanistan. According to data cited by the Center for Global Development,5Pakistan was ranked as the fourth greatest recipient of U.S. Foreign Assistance. Pakistan significantly influences the stability and security of Afghanistan, and at this delicate juncture, after the withdrawal of U.S. combat troops from Afghanistan, any new actors on the stage risks upsetting the balance that the United States has worked to achieve.

Russia also is expanding its military, economic, and energy ties to China. Russia and China have agreed to conduct combined naval exercises in 2015 in the Mediterranean Sea and the Pacific Ocean. Additionally, as reported by The Christian Science Monitor in November, “economic relations between them have taken a quantum leap, with two massive energy deals totaling almost $1 trillion signed in the past few months alone.”6

Finally, in recent years, Russia has reinvigorated its involvement in Latin America. Dr. Evan Ellis writes that:

Whether or not such activities are benign, the pattern of Russian diplomatic and military activity in Latin America and the Caribbean in response to tensions with the U.S. over states of the Former Soviet Union demonstrates that, for Russia at least, its activities in Latin America is part of its strategic position globally as it seeks to re-project itself as a significant actor on the world stage.7

Such activities include trade agreements and military basing negotiations with several Latin American states.

For several years now, Russia has been attempting to achieve its stated goal of returning to great-power status even though it has been experiencing extremely significant financial challenges. Oil, oil products, and natural gas account for more than 50% of Russia’s federal budget revenues.8 Russia’s 2015 national budget was based on an estimated price for crude oil trading at $100 per barrel, unfortunately for them, oil was trading at approximately $50 per barrel in mid-January 2015. Furthermore, the price of oil is expected to continue to decline as the Organization of the Petroleum Exporting Countries announced that it does not intend to lower production. According to Russian Finance Minister Anton Siluanov, the decline in oil prices plus the effect of Western sanctions will cost Russia at least $140 billion. In October, he was quoted as stating that Russia’s military spending must be “more realistic” due to the increasing economic constraints.9 Russia’s budget called for $576 billion of defense spending over the next 6 years, which Silianov now says must be re-evaluated and scaled back. The lack of diversity in Russia’s export markets has the potential to drastically curb Russian defense spending. As of December 16, 2014, the ruble was valued at 72 to the dollar, a 60 percent decline in its value over the past year.10

To summarize the previous discussion, Russia’s goal is to return to the world stage as one of the dominant powers. It has been modernizing its forces and using them, but it will face significant economic obstacles in the next few years. Therefore, the question for the United States is: What can the United States expect from Russia? Lacking any indicators that Russia intends to change its present course, policymakers should anticipate that Russia will continue to engage in the same type of actions that it has been doing for the past several years, especially the aggressive use of its forces as it has throughout 2014. Basically, the United States can expect to see Russia continue to flex its muscles in its near-abroad among non-NATO states, while it seeks to frustrate U.S. influence and efforts globally. Most likely, the United States will see Russia executing activities reminiscent of its Soviet predecessor, albeit without the ideological drive behind them. It will continue to work diplomatically and militarily to expand its influence among nonaligned states, and will continue to harass NATO with aggressive show-of-force and out-of-area flights and naval maneuvers. The United States can anticipate seeing at least one large-scale ground exercise annually in the Western Military District, and also may see some additional movement of forces into the Kaliningrad Oblast. With Russia’s permanent membership on the Security Council, the United States can expect to see Russia foiling U.S. efforts there as well.

NATO can expect to see Russia whittling away at NATO’s influence in non-allied states while working to create fissures and questions of credibility within the Alliance. What forms this will take are unknown, but most likely, Russia will continue to strategically posture forces in such a way that the Baltics continue to feel threatened. Much as Russia always views NATO as an imminent threat, the Baltics will likely always believe Russia is an imminent threat, perhaps justifiably so, given Soviet/Russian history and the simple proximity. Putin, and the rest of the world, has probably surmised that being a NATO Partner for Peace does not really guarantee any security, and so he may make more aggressive moves in Transnistria and the Caucasus. He certainly will ensure through all means available, including military means, that neither Georgia nor Ukraine move any closer to full membership in NATO.

Although Russia is likely to conduct Cold-War style activities, this by no means implies that Russia wields the same economic weight of the former USSR. It absolutely does not. Michael Cembalast from JP Morgan found, according to Zack Beauchamp of VOX:

that the bulk of economic power in the former communist bloc now isn’t Putin’s to command, and often is aligned against him. Most of that power is now in NATO and/or EU countries, like Poland and the part of Germany that used to be East Germany, or countries where [Cembalest] judges Russian influence to be fairly limited.11

For U.S. policymakers, all of this means that Russia will remain an obstacle to American interests.12 It is unlikely, given the economic hardships facing Russia, that it will be able to directly threaten U.S. vital interests.It also cannot directly threaten the vital interests of Europe, as currently underwritten and guaranteed by NATO.

There is a distinction to be made here. To say that Russia cannot directly threaten U.S. and European vital interests does not mean that Russia cannot interfere with or negatively influence U.S. and European vital interests. It absolutely can, and will. Policymakers, therefore, must develop a strategic approach that addresses continued Russia adventurism. First and foremost, they must understand that the United States probably cannot dissuade Putin from continuing his “return to great power” actions. The Russian leadership has already determined that this is critical to their own national interest. Economic sanctions have not induced them to change their course of action, and probably will play to the Russian narrative that it is under attack from the West. In actuality, this is likely to have the reverse and unintended effect of giving Putin the pretext to further consolidate his domestic power base; nothing unifies people like a common outside threat whether it is real or perceived.

Given the previous discussion, there are two more strategic assumptions that should be considered. First, one can assume that a stable, secure, economically strong, and unified Europe remains absolutely essential to U.S. national security for the foreseeable future. The second is that NATO is the guarantor of such a secure Europe. Taking these assumptions and understanding Russian motivations and associated factors, the United States should adopt a strategy that employs hard power (military forces) in Europe to allow the other elements of national power (diplomacy, information, and economics) to influence Russia from a position of strength. Such a policy is based on three elements: 1) the United States cannot simply ignore Russia, for example, by hoping the Ukraine crisis resolves itself, and expecting Russia to cease its aggression due to financial challenges; 2) Russia responds to strength; and, 3) NATO is the counterweight to Russian aggression.

The current set of U.S. actions do not appear to have substantially influenced Putin’s behavior. These include several rounds of sanctions, as well as small-scale military activities. For example, during the spring and summer of 2014, the United States sent infantry companies to each of the Baltic states and to Poland in April 2014 to conduct training with the host countries. The United States enhanced its Baltic Air Policing rotation with additional aircraft, as well as sending other aircraft to Poland.13 None of these were major forces, however, and they have apparently done little to cause Putin to cease actions in Ukraine or to scale back his aggressive shows-of force.

Similarly, U.S. policy and actions over the past several years in Europe have also caused several eastern NATO members to question U.S. commitment. The Pacific “pivot” was a poor choice of words that gave the misperception of “turning away” from Europe. While the U.S. policy was actually a Pacific “rebalance,” its material actions made Europe question otherwise. The United States removed the only two armor-equipped Brigade Combat Teams from Europe. It removed A-10 ground attack aircraft from Europe. It also removed the Maritime Prepositioned Ships Squadron One (MPSRON 1) with all of its prepositioned Marine combat equipment. It removed significant amounts of other support units and support equipment from all the Services in Europe. These reductions were, understandably, driven by fiscal uncertainty coupled with an apparently stable Europe. But they did little to assuage European uncertainty about U.S. commitment. One can therefore extrapolate that, if the NATO Allies are uncertain about our commitment, the Russian adversary must be equally uncertain.

This uncertainty, coupled with Russian adventurism could lead to unintentional Russian miscalculation that causes a major military confrontation. To prevent such a catastrophe, the United States should re-evaluate its ground force presence in Europe, and rebuild its ground forces in Europe to reassure allies and dissuade Russian opportunism. If the draw-down was based on a seemingly cooperative Russia and a safe Europe, the reverse must equally apply: an adversarial Russia challenging Europe should logically drive an increased U.S. force presence in Europe. While this may seem to represent Army interests parochially, in a much larger sense it protects U.S. interests. Dr. Luis Simón writes that “if the West is ever to establish any sort of meaningful dialogue with Russia on global security issues, it must do so from a position of strength.”14 A strong U.S. ground presence in Europe, with permanent stationing of the proper heavy capabilities to defend against Russian ground forces, greatly reduces the risk of a Russian miscalculation, making all of Europe that much safer.


1. Strobe Talbotte, «The Making of Vladimir Putin,» August 19, 2014, available fromwww.politico.com/magazine/story/2014/08/putin-the-backstory-110151.html, accessed on November 12, 2014.

2. Gallup Daily: Obama Job Approval, February 19-21, 2015, available fromwww.gallup.com/poll/113980/Gallup-Daily-Obama-Job-Approval.aspx.

3. Lidia Kelly, «Finance Minister Warns Russia Can’t Afford Military Spending Plan,» October 7, 2014, available from www.reuters.com/article/2014/10/07/us-russia-economy-spending-defence-idUSKCN0HW1H420141007, accessed on December 9, 2014.

4. Brad Lendon, «NATO Jets Scrambled More Than 400 Times This Year for Russian Intercepts, November 21, 2014, available from www.cnn.com/2014/11/21/world/europe/nato-russia-intercepts/index.html, accessed on November 21, 2014.

5. Center for Global Security, «Aid to Pakistan by the Numbers,» n.d., available fromwww.cgdev.org/page/aid-pakistan-numbers, accessed on December 9, 2014.

6. Fred Weir, «Russia, China plan war games, arms sales. Could alliance be in the cards?» The Christian Science Monitor, November 21, 2014, available from news.yahoo.com/russia-china-plan-war-games-arms-sales-could-130004941.html, accessed on November 21, 2014.

7. R. Evan Ellis, «The New Russian Engagement in Latin America, Strategic Position, Commerce, and Dreams of the Past,» Draft, November 19, 2014.

8. U.S. Energy Information Administration, «Russia,» March 12, 2014, available fromwww.eia.gov/countries/cab.cfm?fips=RS, accessed on January 27, 2015.

9. Kelly.

10. Associated Press, «Russian Ruble Falls to Historic Lows, While Pressure Increases on Putin,» December 16, 2014, available from www.foxnews.com/world/2014/12/16/russian-ruble-falls-to-historic-lows-while-pressure-increases-on-putin/, accessed on December 18, 2014.

11. Zack Beauchamp, «Why Putin’s Russia is Weaker Than the USSR, In One Chart,» September 4, 2014, available from www.vox.com/2014/9/4/6105491/putin-russia-chart, accessed on September 23, 2014.

12. “Vital” in this article means the security of the United States (notwithstanding nuclear attack, of course), her citizens, and her economy.

13. Luis Simón, “Assessing NATO’s Eastern European ‘Flank’,” Parameters, Vol. 44, No. 3, pp. 67-79.

14. Ibid., p. 79.

Is Winter Coming? Or, Our Russia Strategy

by Michael Spirtas

November 12, 2015

Источник: http://www.rand.org/blog/2015/11/is-winter-coming-or-our-russia-strategy.html

In Washington, and across the globe, many ask if Russian actions represent a new challenge to international order, and, if so, what is the best course of action to respond to it.

Defense Secretary Ash Carter cited Russian military intervention in Ukraine, Georgia, and most recently, Syria in his speech at the Reagan Defense Forum at the former president’s library in California. Carter also pointed to Russian intimidation of the Baltic states, revitalization of its Arctic bases, and its aggressive actions in the air, at sea and in cyberspace. Carter expressed alarm at repeated Russian statements that seem to indicate a more cavalier attitude about the use of nuclear weapons.

The United States cannot control what Vladimir Putin and the other leaders in Russia do, but it can choose what course it wishes to take.

So what should be done? Current U.S. defense spending, like other U.S. government spending, is hampered by repeated threats of a government shutdown and sequestration. Even with the recent budget agreement, the Defense Department faces a number of fiscal challenges, including rising spending on health care and other benefits, rising acquisition costs for a number of weapons systems, and the increased prospect of the reduction or elimination of the Overseas Contingency Operations account. DoD faces serious choices about whether or not to invest in the maintenance of the nuclear triad, the revitalization of tactical aircraft and long-range bombers, and the size of the Army and the Marine Corps.

Some argue that the Russian threat is being overhyped to justify increased defense spending. Undoubtedly, there are those who cynically view Russian actions as a boon for the defense industry. But DoD’s need to maintain its capabilities and develop new ones is real, and requires investment if the United States is to maintain its leading position in the global order.

A vigorous response to the perceived Russian threat would involve a range of actions. As the Defense Secretary indicates, it would involve placing more forces and equipment in Europe, including upgrades to infrastructure necessary to supply and maintain military operations in East Europe. It requires an increased pace of activity, including field exercises and other actions that would improve U.S. and allied military effectiveness and demonstrate resolve against potential aggression. The exact costs are unknown, but rough estimates indicate that real improvements are possible without large increases in the defense budget.

What role should we play as we manage our relations with allies? Allies such as the Baltic states and Poland are understandably eager for assistance due to their proximity to and relative military weakness compared to Russia. Bolstering U.S. military capabilities in Eastern Europe could encourage them to unnecessarily snub Russia and hasten conflict. In contrast, a build-up in Eastern Europe could unnerve allies like Germany and France since their calculus of the Russian threat may differ from that of the United States. Maintaining cohesion, if not unity, within NATO will be an ongoing challenge.

Upgrades to U.S. defense capability in East Europe could easily be perceived to be threatening by Russia. Open dialogue and discussion between the United States, its partners, and Russia could ameliorate tensions, but some level of disagreement and conflict will be inevitable. During the Cold War, much thought went into building military capabilities that would be beneficial for defense without being provocative. The United States faces a similar challenge today.

Ukraine Crisis Is a Geopolitical Game Changer

by Ian Bond, Denis Corboy, William Courtney, Michael Haltzel, Richard Kauzlarich

April 17, 2015

Источник: http://www.rand.org/blog/2015/04/ukraine-crisis-is-a-geopolitical-game-changer.html

The Ukraine crisis is accelerating shifts in power. Russia is a net geopolitical loser; Europe is emerging stronger; NATO is starting to boost defenses; and China sees new openings. These changes are reshaping the international landscape.

Russia’s invasion of Georgia in 2008 shocked the West, but its reaction was muted. Russian peacekeepers already patrolled the separatist areas of Abkhazia and South Ossetia. Although evidence of Russia’s preparations for war was evident months before, Georgia contributed to the initiation of the conflict.

Ukraine is different. Russia’s seizure of Crimea and parts of the Donetsk and Luhansk regions has stirred outrage in the West. Moscow falsified unrest in Ukraine to justify an unprovoked assault, violating solemn international obligations. The Kremlin seeks to carve a coercive sphere of influence by destabilizing neighbors.

Russia is overplaying its hand, however, and losing ground on multiple fronts. Hobbled by corruption and high dependence on hydrocarbon exports, the economy suffers also from growing state interference, a steep oil and soon to be gas price drop, and Western sanctions. Yet, Europe is strengthening its relations with Russia’s western neighbors, NATO is being revitalized, and its defense budgets will grow. Russia’s nuclear saber-rattling is angering Europeans, not scaring them.

Meanwhile, Beijing is more welcome in anxious Central Asia. China is making huge infrastructure investments and pulling gas eastward via pipelines that redraw geopolitical boundaries. If a nuclear deal is sealed with Iran and economic sanctions eased, its energy exports will grow and compete on the world market against those from Russia and other producers.

Russia can take steps to recover from self-inflicted wounds but is not yet doing so. A full withdrawal from eastern Ukraine would end many crippling Western sanctions. The cessation of intimidating military maneuvers and the use of gas as a political weapon would improve ties with Europe. Allowing the new Eurasian Economic Union (Armenia, Belarus, Kazakhstan, Russia and soon Kyrgyzstan) to become a depoliticized, rules-based entity would bring economic benefit and boost land-based trade between China, Europe and the Middle East. Slashing state economic interference and corruption would boost Russian entrepreneurship and productivity.

Rather than seizing these opportunities, the current policies of Russia jeopardize its substantial interests in Europe. The European Union is Russia’s largest trading partner and accounts for three-quarters of Russia’s inward foreign direct investment stocks. EU competition policy is stopping Russia from building a gas pipeline via the Black Sea that could box in customers. An EU energy union would further reduce risks of undue reliance on Russian energy.

With the emergence of the Ukraine crisis, Germany for the first time is leading the West — not just Europe — in dealing with Moscow on a major security issue. The Minsk II accord reached in February is replete with ambiguities, suggesting that Berlin and Paris lack the necessary clout to manage prime-time security issues on their own. On the eve of the Minsk II talks German Chancellor Angela Merkel weakened her bargaining leverage by averring that progress in Ukraine could not be “achieved by more weapons.”Without meaningful Western military aid, Ukrainian President Petro Poroshenko acceded to unreasonable demands from Russian President Vladimir Putin. Partly as a result, Ukraine’s eastern front remains vulnerable.

On April 15 German Finance Minister Wolfgang Schaeuble beseeched America to do more to help Europe address the Ukraine crisis: “We know that we need the United States.” One way to do this is to fix the Normandy format used in the Minsk ceasefire talks (France, Germany, Russia, Ukraine). This format puts too much burden on Germany and France; it should be augmented with U.S., EU and perhaps Polish and U.K. participation.

Aggression in Ukraine has given NATO new relevance. It has launched a constant rotation of air, maritime and ground presence on the alliance’s eastern border. America is strengthening ground force presence in Poland and the Baltics. A number of European countries are increasing their defense spending and efficiency while focusing more on territorial defense. But recent calls for a European army ring hollow. Too many Europeans still think any crisis can be solved by diplomacy alone; history suggests that negotiating is more effective when backed by the willingness to use force if necessary. France understands this, but the U.K. ought to recover its will to fully engage and not act as if it is halfway out of Europe.

Many Europeans, especially in Central and East Europe, see the United States as a security guarantor, despite some popular anti-Americanism. U.S. reconnaissance and intelligence are essential to monitoring the Minsk II ceasefire. If Russia were sharply to expand aggression — heightened violence this week in eastern Ukraine is worrying — America and several European allies would likely rush military aid to Ukraine with the aim of improving defenses and raising the costs of aggression. Additionally, sanctions would be expanded. Regardless, Ukraine urgently needs more aid for governance and security sector reform.

Russia’s aggression abroad and repression at home have altered the basic assumptions of earlier Western policy. By misjudging the tolerance for aggression in Europe, Moscow is bringing on the encirclement it fears. The West is now better prepared to deal with any further aggression and more confident that Ukraine’s future will be as part of an enlarged Europe.

France Is Replacing the UK as America’s Top Ally in Europe

by Michael Shurkin and Peter A. Wilson

March 30, 2015

Источник: http://www.rand.org/blog/2015/03/france-is-replacing-the-uk-as-americas-top-ally-in.html

The combination of Western Europe’s continued disarmament and a rapidly evolving strategic situation —the return of Cold War-type tensions with Russia and the rise of ISIS (a.k.a. “The Caliphate”) and allied Islamist movements—has underscored an important development for the U.S. strategic approach toward the North Atlantic Alliance: The key ally in NATO Europe may no longer be the United Kingdom but France.

This is good news insofar as it means that the UK’s decline as a military power does not leave the United States bereft of a willing and able ally, and the U.S. relationship with France should be recognized and strengthened. The bad news is that the relationship’s stability is threatened by the rise of France’s Marine Le Pen and the far-right Front National party she leads.

France, alone among the big NATO powers, retains the military capability and the political moxie to contribute significantly and aggressively to collective responses to security threats to the Atlantic Alliance. Paris demonstrated this in 2013, when French President François Hollande launched a military intervention in Mali to save it from Islamist militants and effectively assumed responsibility for Europe’s “southern front” in the African Sahel.

Today, more than 3,000 French troops backed by fighter jets are engaged in a U.S.-backed regional “hot” war against Islamist groups in the Sahel, and the French are inching toward greater involvement in the war against the Nigerian Islamist group Boko Haram. In the Middle East, the French have joined the U.S.-led coalition against ISIS. There, as well as in Africa, Paris sees itself as doing what it can to prevent the various pieces of a potential Islamist caliphate from joining together.

Regarding Russia, the French have been firm in their opposition to Russian aggression at the diplomatic and economic levels, and Paris has gone so far as to block delivery to Russia of two highly capable amphibious assault ships. France also has the greatest ability of any of the European allies to rapidly contribute a significant force capable of handling a clash with Russia, if the need arises.

The French government’s recent decision to freeze defense-spending cuts even in the face of powerful financial pressure—unlike the British government, which appears committed to further defense reductions for an already diminished and shrinking UK defense establishment—indicates a desire to preserve that ability.

Moreover, France, which only recently returned to full integration with NATO, has been going to great lengths to ensure that French forces can fight effectively alongside Americans. For example, French Rafale fighter jets have been practicing operations off U.S. aircraft carriers, and in the first week of March, Rafales were operating off a U.S. carrier in the Arabian Gulf, participating in the anti-ISIS campaign.

The importance of the burgeoning Franco-American relationship makes the rise of Le Pen troubling. Reportedly tapping into post-Charlie Hebdo anti-Muslim sentiment, she now polls ahead of all other major French political leaders. But rather than cheering on Paris’s militarily robust actions abroad, Le Pen and her party advocate withdrawing from NATO and retreating from ongoing coalition operations into a stance of armed isolationism combined with admiration if not support for foreign strongmen.

Le Pen criticizes Hollande and his predecessor, Nicolas Sarkozy, for undermining Syrian President Bashar Assad and toppling Libya’s Muammar el-Qaddafi. Le Pen also has voiced support for Russian President Vladimir Putin and opposes Hollande’s alignment with the U.S. regarding the Ukraine crisis. Some of this support might have been bought: A Russian bank reportedly lent the Front National party $11 million, prompting speculation that Putin is supporting Le Pen covertly.

Whatever the case may be, it is clear that there is an alliance in Europe between Putin and populists on both the far right and far left who share antipathy toward the European Union and the U.S.-led liberal and military order. These efforts are not inconsistent with Moscow’s systematic attempts to develop “special relations” with acute European nationalists in Hungary, Serbia and Greece as it tries to damage the near-term cohesion of the European Union.

Although little can or should be done about Le Pen by the United States, it is in the United States’s interest to strengthen bilateral relations with France. Military cooperation is already taking place at an unprecedented scale and should be encouraged. The value of the French nuclear deterrent force should be openly acknowledged as part of the collective Alliance deterrent posture toward a Russian leadership that openly brandishes the prospect of limited nuclear weapon use in the event of a future severe political military crisis in Europe.

Finally, the time may have come to bring France into the exclusive intelligence-sharing club known as “the Five Eyes,” which includes long-standing U.S. allies Canada, the UK, Australia and New Zealand. The price of membership for France is high because Paris would be expected to give as well as to take. But in light of the strategic convergence between Paris and Washington, both Americans and the French would have much to gain.

A Way Forward for Obama and Putin in Syria

Eugene Rumer

October 7, 2015

Источник: http://carnegieendowment.org/2015/10/07/way-forward-for-obama-and-putin-in-syria/iin7

With no solution to the Syria crisis in sight, it is time to resort to what has worked in other seemingly unsolvable crises: the P5+1 mechanism.

The crisis in Syria has become a standoff between the U.S. and Russia. Each side is blaming the other for it. Moscow charges the Syrian tragedy is the direct consequence of U.S. unilateral, delusional pursuit of democracy in the Middle East. Washington insists that Russian support for Syrian President Bashar al-Assad is the cause. The most the two seem to be able to agree on is to talk about de-conflicting their air operations to avoid a mid-air collision between their planes. With no solution in sight, it is time to resort to what has worked in other seemingly unsolvable crises: the P5+1 mechanism.

The P5+1—the U.S., Russia, France, Great Britain, China, all U.N. Security Council permanent members joined by Germany—is a unique forum where the key parties can come together to seek a way to solve the Syrian crisis. In addition to the major powers, the P5+1 format has the advantage of being able to engage Iran, a critical actor in Syria without whom no solution can be found. The trust built up between the P5+1 countries and Iran in the course of the negotiations about Iran’s nuclear program, and the success of those talks make for a unique basis to address the Syrian crisis. The U.S. and Russia can ill afford to squander it.

For Russia, President Vladimir Putin’s deployment of air assets to Syria was a clever tactical move that reasserted Russia’s power. Getting into Syria was easy for Putin. Getting out of it may be harder. Air strikes alone will not end the conflict. Even though some in Moscow have hinted that Russian “volunteers” may go to Syria to fight ISIL and other enemies of Assad, Putin said he has no plans to put Russian boots on the ground in Syria. The Russian public is opposed to sending troops there. Many voices in Moscow have sounded the alarm about getting bogged down. P5+1 talks on Syria would offer Putin a way out. And as in nuclear talks with Iran, this format guarantees Putin a seat at the big powers’ table.

Unlike other powers, Iran, an important Russian ally, has boots on the ground in Syria. Iran’s client Hezbollah has been deeply involved in the war, and Iranian troops have been reported fighting in Syria as well, backing Assad. Through its involvement in Syria, Iran, too, has positioned itself as a key party to any future resolution of the Syrian war. It has the ability to undermine any agreement reached without it. It should have a seat at the table.

For Europe, scrambling to deal with Syrian refugees, ending the conflict is top priority. European leaders have yet to offer any comprehensive solution to the crisis other than appealing for all parties to end the fighting. Anything that offers a way out of the crisis is better than nothing.

For the U.S., the P5+1 format would bring some advantages as well as a measure of compromise. It would insulate the U.S. from the charge of unilateralism and create a real coalition to deal with the crisis whose legitimacy under the U.N. umbrella would be unassailable. It would impose the P5+1 framework on what otherwise is Russian unilateralism and could potentially harness Russian military presence constructively on behalf of the coalition. If this was not accepted by Putin, the U.S. could expose his bluff and open him to the charge of unilateralism.

The P5+1 format would require that the U.S. put aside the condition that Assad must step down prior to or as a result of the settlement talks. In fact, recent U.S. statements suggest there is some flexibility in the U.S. position on this issue. U.S. willingness to stop insisting on Assad’s departure and agree to address this issue in the future would open the possibility of creating a real coalition to defeat ISIL and a political solution for the Syrian war, which are the key U.S. goals, shared by Russia, Iran, Europe and—yes—Assad.

Other parties to the conflict—Turkey, Saudi Arabia, other Persian Gulf States—may complain about Iran’s role and Assad remaining in power for now. But in all the years of the war in Syria, they have offered no solution to the crisis, and no way to stop the bloodshed. They should have a voice, but they should not be in a position to block the talks.

Finally, for the Syrians themselves, the P5+1 involvement would offer the reassurance of the international community’s support and involvement in any future settlement in Syria. For the beleaguered Syrian opposition, it would be a commitment by the P5+1 countries that they will not be abandoned to the mercy of Assad’s troops after the conflict is over. For Assad and his supporters, Russia’s and Iran’s presence would serve as a reassurance and hold out the possibility of an orderly transition instead of a defeat or endless conflict.

This is neither the perfect nor a guaranteed solution to the Syrian war. But insisting on the perfect and ignoring the good is not an option while thousands of Syrians are dying.

This article was originally published in Time.

Putin and Politics Are Behind Obama’s Decision to Send Troops to Syria

David Rothkopf

October 30, 2015

Источник: http://carnegieendowment.org/2015/10/30/putin-and-politics-are-behind-obama-s-decision-to-send-troops-to-syria/ikrw

Whatever stated anti-Islamic State purpose there may be for the involvement of U.S. forces in Syria, it also—and perhaps even primarily—has a political purpose.

Vladimir Putin ordered U.S. troops into combat in Syria on Friday. That’s not what White House Press Secretary Josh Earnest said when explaining the decision to send as many as 50 special operations forces into a training, assistance, and advisory role in that country, but that’s the reality. If the Russian president hadn’t made his move into Syria, the United States would not have felt compelled to finally, belatedly, shore up support for anti-Islamic State and anti-Assad allies in that embattled, long-suffering country.

How do we know that? The past three years are how we know that. Those years have been a period during which the president’s own top national security advisors were unable to get him to take more decisive action to stop the decay in Syria — which gave way to the upheaval that now fuels not only the rise of the world’s most dangerous extremists but also the overflow of refugees into Europe and neighboring countries in the Middle East. But Putin, apparently, has more sway in the Oval Office than Hillary Clinton, Bob Gates, Leon Panetta, David Petraeus, and a host of others whose counsel went unheeded ever did.

Putin’s decisiveness in engaging in Syria has shifted the balance of power in that country. It has not only unquestionably shored up President Bashar al-Assad’s regime, but it has also sent a message that opponents of Assad (including some ostensible U.S. allies among the rebel fighters in Syria) were going to be the targets of the fiercest military attacks rather than the Islamic State extremists the United States and its allies were seemingly seeking to defeat. The Russians talked up their opposition to the Islamic State, but the pattern of their initial strikes indicated that the primary goal was protecting their man in Damascus. (Putin’s long-term motives in Syria remain misunderstood by many in Washington. They do not seem to understand that he does not seek to transform the country or do any of the things that would make Russia’s involvement a dangerous quagmire for him. He simply seeks to ensure that the regime in Syria’s capital is acceptable to him. That means keeping Assad in place or being involved enough to have a clear say in choosing his successor. That is all. If the rest of the country roils and sends refugees into Europe, shoring up nationalists and weakening support for the EU, all the better for Putin. In fact, it would be a win-win for the Russian Tarzan.)

Whatever stated anti-Islamic State purpose there may be for the U.S. forces involvement in Syria, it also — and perhaps even primarily — has a political purpose. (As a general rule, if a military action seems to be too small to advance a military objective then it probably is being done for political reasons.) Domestically, the move to send U.S. Special Forces into Syria helps the president address the perception of American inaction that was seen to have contributed to the Russian intervention while also helping to address concerns that the administration’s efforts to train the Syrian opposition have been a failure to date. As far as geopolitics is concerned, it lends credibility to America’s desired role in advancing the multiparty talks about Syria’s future taking place in Vienna this week. It says the United States is involved and also suggests to the Russians that the conflict in Syria may grow more complex for them (as we work toward not always overlapping goals) so it provides a little pressure on that front as well.

In fact, what it also ends up meaning is that for the foreseeable future in Syria there’s going to be a whole lot of “de-conflicting” going on. The United States and its allies, the Russians, the Iranians, and the Syrians will have to work to ensure that in the confused fog of the Syrian war — on which some battle zones contain scores of factions — the collateral damage does not include destabilizing otherwise stable relationships between major powers. A subsequent consequence that seems inevitable anyway, given the complexity of the Syrian conflict, is that the Russians or Iranians will be found increasingly attacking and killing fighters who are direct proxies of the Saudis, Qataris, and others. And when that happens, we will suddenly see the greatest geopolitical clusterfuck of the current era get even clusterfuckier.

I understand the White House’s decision clearly. It makes some political sense. It may help nudge political discussions regarding Syria’s future forward. Secretary of State John Kerry is pushing hard on this front, but at the moment there are too many moving parts to make real progress. And, as is the case in other conflicts, like that of Israel and Palestine, while the end deal is clear, getting politicians to admit that is going to be tough. (And the reality of that end deal looks like this: Assad stays for transition, leaves with immunity, is replaced by Assad-lite alternative acceptable to Moscow and Tehran, and the United States gets a fig leaf of promise of a more inclusive Syrian government — one that is soon forgotten because everyone values stability above niceties like democracy or respect for human rights — while much of the country will remain in turmoil because Damascus doesn’t, and may never again, control it.)

I also understand the decision to send in troops because of my extensive training in the field that is really the birthplace of geopolitics, which is to say “show business.” (My first half-dozen or so years after college were spent directing and writing for theater and television.) In show business, one of the most often quoted maxims is “acting is reacting.” It means that good actors listen to the other actors they are working with and respond to what they are given rather than anticipating their business or emotions simply because they are called for in the script.

In foreign policy, sometimes smart reacting is called for. As with theater, a performance is best when it comes naturally, quickly, and doesn’t seem forced or unduly delayed. But on the world stage, reaction is, of course, not enough. Leaders must lead. They must be willing to take the first step sometimes, show initiative, set the rules, and take risks. That is why canned (and let’s face it, tiresome and unconvincing) dismissals of Putin from U.S. officials and sympathetic commentators in the media aside, the Russian president has in Syria — as he did in Ukraine — really reset the terms of a situation in which his side had been losing ground. And he benefited because he did more than simply react. (Arguments that Putin has not benefited in Ukraine are unconvincing. He has Crimea. He has much greater influence in eastern Ukraine. Sanctions have hurt economically but not politically — his approval rating post-Ukraine and now Syria is near 90 percent. Or as Donald Trump would say enviously — “huge.”)

Will Putin’s gambit in Syria work exactly as he hopes? Maybe not. (Though I bet, as in Ukraine, he gets much of what he wants, even if not all of it and even if the cost is higher than anticipated.) But he is one of a breed of leaders who are looking at the last months of the Obama administration and seeing American passivity as an invitation for opportunism.

Iran is seizing the initiative as much as Russia is — beginning with but not limited to the collaboration of the two sides in Syria and Iraq. Iran sees America’s swoon and the not entirely unrelated struggles in the region’s Sunni pillar states — Egypt and Saudi Arabia — as an opportunity to gain influence. And in this sense Iran is also doing exactly what Russia has done: gaining control where it can, putting pressure where it can, and extending its sphere of influence. In this case, it must be said that America’s lack of leadership is compounded by the absence of a positive “moderate” Sunni agenda in the region. Like the GOP candidates for president, Egyptian, Saudi and many other Sunni moderate leaders may know what they are against but not what they are for. The result is that anyone with a clear agenda in the Middle East — whether a pragmatic one like the Iranians or a positively demonic one like that of the Islamic State — makes headway in the intellectual, policy, and action vacuum they have created.

And it’s not just a behavioral pattern being played out in the Middle East, China has done likewise in the South China Sea. In each of these instances, calculating international actors have seen America’s inertness, made an educated guess as to where the real red line that would trigger significant U.S. reaction might be, and then taken an initiative that has gone as far as, but not past, the red line. And these actors are making big gains wherever they see zones of U.S. indifference around the world.

And the U.S. pattern of reaction is the same over and over. It’s only after these opportunistic actors seize the day that we are roused into action. The kind of action that might make us look engaged but that does not change the situation very much — a destroyer sails around some artificial islands, a few troops and Humvees are deployed in Poland, some special operations forces are deployed in Syria. It is the equivalent of squeaking “Oh yeah?” to a bully who has come up to you on the beach, kicked sand in your face, and walked away with your picnic basket. It’s the Obama special, the illusion of action.

Acting may be reacting on the stage, but it’s not enough in foreign policy and not enough for leadership. Sometimes, you have to know what you want and be willing to have enough guts and courage in your convictions to make the first move.

This article was originally published in Foreign Policy.

Россия и США на развилке

Сергей Рогов, Виктор Есин, Валентин Кузнецов, Павел Золотарев


Источник: http://nvo.ng.ru/realty/2013-08-02/1_rf_usa.html

«Дело Сноудена» в очередной раз продемонстрировало, насколько неустойчивым и уязвимым для внешних неконтролируемых факторов является нынешнее взаимодействие между Москвой и Вашингтоном. Между тем российско-американские отношения оказались на развилке.
17 июня с.г. состоялась встреча Барака Обамы и Владимира Путина на саммите «большой восьмерки». Два президента подписали несколько важных договоренностей, направленных на укрепление двусторонних отношений между Россией и США, которые пережили сложный период в 2012 году. По существу удалось выработать новую повестку после исчерпавшей себя «перезагрузки».
Приняты решения по дальнейшей институализации отношений между Москвой и Вашингтоном в рамках Президентской комиссии, созданной в 2009 году. Нельзя позволять сводить взаимодействие двух держав к «личной химии» двух президентов.
В частности, вопросы торговли и инвестиций теперь будут курировать вице-президент США и премьер-министр РФ. Это может дать серьезный импульс развитию двусторонней торговли и инвестиций, которые не соответствуют потенциалу двух стран. Экономические отношения должны стать опорой стабильных отношений двух стран в XXI веке, помочь преодолеть чрезмерную милитаризацию и идеологизацию отношений.
Вопросы «стратегической стабильности, международной безопасности и общих угроз для наших стран» будут рассматриваться в формате 2х2, то есть министрами иностранных дел и обороны. Видимо, четыре министра должны обсуждать не только такие проблемы, как Сирия (и Иран), но и военно-стратегические темы, включая противоракетную оборону, ядерное и высокоточное обычное оружие и другое. Кроме того, президенты поручили советам безопасности поддерживать регулярный диалог.
14 июня 2013 года в Вашингтоне было подписано соглашение о реформированной программе Совместного сокращения угрозы (программа Нанна-Лугара). Теперь американская сторона не будет финансировать уничтожение снимаемых с вооружения российских ракет. Бюджет Российской Федерации позволяет это сделать самостоятельно. Но сотрудничество в других областях будет продолжаться.
Владимир Путин и Барак Обама решили провести новый саммит 3–4 сентября с.г. в Москве. Конечно, наивно ожидать, что за оставшееся время удастся подготовить юридические соглашения по ПРО или ядерному оружию. Но договориться о формате и принципах новых официальных переговоров по этим вопросам представляется реальным.
19 июня с.г. американский президент Барак Обама объявил об изменениях в подходе США к применению ядерного оружия. Тем самым завершился продолжавшийся почти два года пересмотр американской ядернойстратегии. Хотя Обама упоминает провозглашенную им пять лет назад цель ядерного разоружения, в новом доктринальном документе «Доклад о стратегии применения ядерного оружия» подчеркивается, что в обозримом будущем США не отказываются от ядерного сдерживания. Однако вносятся серьезные коррективы, которые Пентагон должен осуществить в течение ближайшего года.
Во-первых, роль ядерного оружия в американской военной политике будет снижаться, сужаться до применения ядерного оружия сугубо «в чрезвычайных обстоятельствах для защиты жизненно важных интересов Соединенных Штатов и их союзников и партнеров». Что понимается под жизненно важными интересами – не поясняется. При этом подчеркивается, что США «не могут ограничить роль сдерживания только предотвращением ядерного нападения».
Во-вторых, предусматривается усиление роли неядерных средств в сдерживании неядерных атак. Очевидно, это относится к нападению с применением химического, биологического, кибернетического оружия, не говоря уже об обычных вооружениях.
В-третьих, Пентагон должен определить способы отказа от «запуска в условиях нападения», то есть от ответно-встречного удара, поскольку «риск внезапного разоружающего удара является все менее вероятным». При этом США сохраняют возможность произвести «запуск в условиях нападения».
В-четвертых, США будут добиваться «сохранения и укрепления стратегической стабильности как с Россией, так и с Китаем». Поэтому Вашингтон намерен сохранить ядерную триаду. Этот тезис заслуживает особого внимания, поскольку обычно говорилось о поддержании стратегической стабильности (по существу – взаимного гарантированного уничтожения) только с Россией. Готов ли Вашингтон согласиться на модель взаимного гарантированного уничтожения с Пекином?
В-пятых, США будут сохранять так называемый контрсиловой потенциал, то есть способность наносить удар по хорошо защищенным военным целям (таким как шахтные ПУ). Американские ядерные силы не переходят к так называемому противоценностному нацеливанию. При этом подчеркивается, что США не будут придерживаться «минимального сдерживания».
В-шестых, объявлено, что поддержание надежного стратегического сдерживания возможно при сокращении ядерных сил на треть по сравнению с уровнем нового Договора СНВ (1550 развернутых боеголовок). США намерены вступить в переговоры с Россией для достижения взаимных и контролируемых сокращений запасов стратегического и нестратегического ядерного оружия.
Как известно, новый Договор СНВ устанавливает для сторон потолки в 1550 «развернутых» ядерных боезарядов и 700 «развернутых» пусковых установок (ПУ) МБР и БРПЛ, а также тяжелых бомбардировщиков (ТБ). Общее же  количество «развернутых» и «неразвернутых» пусковых установок МБР и БРПЛ, а также ТБ не может превышать 800 единиц. По правилам засчета, установленным по Договору, за каждым ТБ засчитывается один боезаряд.
Согласно официальным данным, на 1 марта 2003 года у США имелось 1654 «развернутых» ядерных боезаряда и 792 «развернутые» пусковые установки МБР и БРПЛ, а также ТБ. Россия же находится на уровне, значительно уступающем потолкам нового Договора СНВ – 1480 «развернутых» ядерных боезарядов и 492 «развернутых» МБР, БРПЛ и ТБ.
По оценке СИПРИ, у США (с учетом фактической загрузки тяжелых бомбардировщиков, а не по правилам атрибуции, как это предусмотрено в новом Договоре СНВ) имеется 2150 развернутых боезарядов, у России – примерно 1800. В 2010 году администрация Обамы объявила, что ядерный арсенал США составляет 5113 «активных» боезарядов. По данным американских экспертов Роберта Норриса и Ханса Кристиансена, к 2013 году это количество сократилось до 4650 боезарядов. Это связано, в частности, с тем, что в прошлом году были сняты с вооружения примерно 320 ядерных КРМБ TLAM-N, а их боеголовки были деактивированы.
С 2015 года Пентагон планирует начать сокращение ПУ БРПЛ «Трайдент» на американских стратегических подводных лодках с 24 до 20, а количество «развернутых» МБР «Минитмен-3» будет сокращено до 400–420 единиц, чтобы уложиться в потолки, установленные новым Договором СНВ. Однако окончательный состав стратегических ядерных сил США пока еще окончательно не определен.
В общей сложности у США имеется 449 «развернутых» ПУ МБР и 108 «неразвернутых» ПУ МБР (57 «Минитмен-3» и 51 «Пискипер»), а также 232 «развернутых» ПУ БРПЛ и 104 «неразвернутых» ПУ БРПЛ. В море постоянно находится 8–9 американских стратегических подводных лодок. Из них 4–5 осуществляют боевое патрулирование в пределах досягаемости запланированных целей. Кроме того, у США имеется 111 «развернутых» и 24 «неразвернутых» ТБ.
В «Докладе о стратегии применения ядерного оружия» говорится о том, что «преимущество в неразвернутых вооружениях дает США способность произвести дозагрузку боеголовок в случае, если геополитические изменения потребуют скорректировать нашу оценку потребности в развернутых стратегических силах». Это можно истолковать как возможную реакцию, с одной стороны, на ускоренную модернизацию ядерных вооружений Китая, а, с другой, – на потенциальную возможность выхода России из нового Договора СНВ.
В недавно частично рассекреченном документе Министерства обороны США утверждается: «Американские ядерные силы имеют такой состав, который позволяет принимать во внимание любые возможные изменения конфигурации стратегических сил России в ходе выполнения нового Договора СНВ. В частности, это включает развертывание дополнительных стратегических боезарядов, количественно существенно превышающих уровень нового Договора СНВ, что не окажет никакого эффекта на потенциал гарантированного ответного удара США, на котором основывается наше стратегическое сдерживание. Следовательно, Россия не получит никаких существенных выгод в случае наращивания своих стратегических сил путем обмана или выхода из нового Договора СНВ. Это связано с обеспеченной живучестью запланированной структуры стратегических сил США, особенно благодаря ПЛАРБ «Огайо», которые постоянно находятся на боевом патрулировании. Кроме того, в ответ на нарушения России США могут провести дозагрузку дополнительных боезарядов на все составляющие своей стратегической триады.
Таким образом, у США имеется огромный возвратный потенциал, поскольку сокращения по новому Договору СНВ осуществляются в основном за счет разгрузки боеголовок с МБР и БРПЛ. По нашим подсчетам, этот потенциал составляет не менее 2500 ядерных боезарядов. То есть американские 1550 боезарядов, ограничиваемые новым Договором СНВ, в течение 6–12 месяцев могут превратиться в 4000.
У России же иная ситуация. Официальные данные Москва не публикует. По американским данным, российские СЯС включают 326 «развернутых» МБР с 1050 боеголовками, 10 «развернутых» стратегических подводных лодок с 160 БРПЛ (до 624 боеголовок) и около 80 «развернутых» ТБ. На боевом патрулировании находится не более 1–2 подводных лодок. Это вынуждает держать на боевом дежурстве значительную часть МБР.
Особо следует отметить, что по мере снятия с вооружения «тяжелых» МБР возвратный потенциал российских СЯС сократится и будет значительно уступать американскому. А забрасываемый вес новых МБР «Тополь-М» и «Ярс» невелик. Это очень существенный момент, потому что к власти в США могут прийти республиканцы и выйти из нового Договора СНВ, как они это проделали с Договором по ПРО. Тогда США по стратегическим ядерным вооружениям получат значительное, не менее чем двойное, превосходство над Россией.
Ситуация может поменяться только в начале 2020-х годов, когда произойдет развертывание российских стратегических ракет нового поколения. Однако для этого потребуются весьма крупные ассигнования. Необходимо также решить ряд серьезных проблем, возникших в оборонной промышленности России.

Выйдя из Договора по ПРО в 2002 году, администрация Буша-младшего в 2004 году начала развертывание стратегических перехватчиков GBI на Аляске, а позднее – в Калифорнии. Однако в значительной степени этот шаг был блефом. Большинство из 16 проведенных испытаний системы GBI были неудачными, хотя и проводились по облегченной схеме (заранее были известны время запуска и траектория мишени, контрмеры не применялись, лишь один тест проводился в ночное время, который завершился неудачно). Позднее было принято решение оснастить эту систему новой ступенью перехвата (СЕ-2). Но после неудачного испытания обновленной системы в 2008 году пять лет испытания GBI вообще не проводились. Наконец, 5 июля с.г. было возобновлено испытание GBI с усовершенствованной системой перехвата СЕ-1 (стоимость испытания – 218 млн. долл.), которое кончилось полным провалом.
Имеющиеся у США 30 стратегических противоракет GBI (20 оснащены ступенью перехвата СЕ-1, 10 – ступенью перехвата СЕ-2) продемонстрировали крайне низкую эффективность. Несмотря на неудачные испытания, администрация Обамы намерена увеличить количество этих противоракет к 2017 году до 44 единиц, закупая по два перехватчика этого типа в год. Стоимость одной ракеты GBI – примерно 70 млн. долл. До сих пор Пентагон ни разу не испытал свои перехватчики против МБР. На 2015–2020 годы запланированы 8 испытаний противоракеты GBI со ступенью перехвата СЕ-2 для перехвата цели, имитирующей МБР.
Следует отметить, что при администрации Обамы размах планов развертывания стратегической ПРО существенно сократился. Было отменено создание в Восточной Европе 3-го позиционного района стратегической ПРО (администрация Буша-младшего планировала разместить в Польше перехватчики GBI в 2010 году). Как уже отмечалось, несколько месяцев назад администрация Обамы аннулировала 4-й этап ЕвроПРО и отказалась от разработки ракеты-перехватчика SM-3 Block 2B, которая могла бы обладать характеристиками, позволяющими осуществлять перехват МБР (скорость 5 км/сек).
Республиканцы в Конгрессе требуют от Белого дома развернуть 3-й позиционный район с перехватчиками GBI на Восточном побережье США. По оценке Бюджетного управления Конгресса, стоимость создания 3-го позиционного района составит 3,6 млрд. долл, в том числе 1,3 млрд. долл. на закупку 20 дополнительных перехватчиков GBI. Однако это предложение отверг сенатский Комитет по делам вооруженных сил.
Пентагон также считает этот план нецелесообразным. В условиях болезненного секвестра военного бюджета Министерство обороны не хочет тратить деньги на ненужные и неэффективные системы вооружений. К тому же министр обороны Чак Хейгель никогда не был фанатичным сторонником ПРО.
Пентагон начал работы по выяснению возможности развертывания 3-го позиционного района стратегической ПРО. Свою позицию по этому вопросу Министерство обороны сформулирует не ранее 2016 года.
Кроме того, продолжаются НИОКР по двухступенчатой ракете GBI, хотя пока нет никакой информации о сроках завершения этих работ и возможных вариантах развертывания этой системы.
Широкой политической поддержкой в Вашингтоне пользуется оперативно-тактическая система ПРО морского базирования «Иджис», которой оснащаются крейсеры типа «Тикондерога» и эскадренные миноносцы типа DDG-51.
Как заявил на слушаниях в Сенате директор Агентства ПРО адмирал Сиринг, в 2013 году у США имеется всего 27 кораблей, оснащенных системой «Иджис», а в 2014 году будет 29 кораблей. К 2018 году системой «Иджис» с противоракетами будет оснащен 41 американский крейсер и эсминец, количество перехватчиков SM-3 разных типов достигнет 328 единиц – в среднем по 8 противоракет на один корабль.
В настоящее время на вооружении ВМС США имеется три типа противоракет «Стандард миссайл» – 72 SM-2 Block 4, 90 SM-3 Block 1/1A и 18 SM-3 Block 1B. Компания «Рейтион», которая производит перехватчики семейства «Стандард миссайл», планирует произвести в 2014–2018 годах  431 ракету SM-3 Block 1A и SM-3 Block 1B. 36 из них предназначены для Японии.
Что касается тактических и оперативно-тактических перехватчиков наземного базирования Patriot PAC-3 и THAAD, то их общее количество не превышает 1000 единиц. Пентагон на данное время закупил 50 перехватчиков THAAD, что позволило развернуть 2 батальона, оснащенных этими ракетами. В 2014 году количество перехватчиков THAAD возрастет до 98. В 2013 году намечено закупить 36 ракет THAAD и 84 ракеты Patriot PAC-3. К концу нынешнего десятилетия их количество может возрасти до 1,5 тыс. Но эти системы не в состоянии осуществлять перехват МБР и не оказывают существенного влияния на военно-стратегический баланс.
Таким образом, через пять лет у США может быть не более 50 стратегических перехватчиков (44 GBI и 6 SM-3 Block 2A). Это в два раза меньше, чем было разрешено Протоколом 1974 года к Договору по ПРО. Напомним, что вокруг Москвы в настоящее время развернуты 68 стратегических перехватчиков.
Система ПРО А-135 вокруг Москвы заступила на боевое дежурство 17 февраля 1995 года. На последнем этапе разработки находится обновленная система ПРО вокруг Москвы А-235 «Самолет-М», которая заменит устаревшую А-135. Сообщается, что противоракеты 53Т6 будут заменены на новые ракеты с более точной системой наведения и системой поражения осколочно-фугасными боевыми частями, а не ядерными боеголовками.
Семейство зенитно-ракетных систем (ЗРС) С-300ПС, С-300ПМ, С-300ПМУ («Фаворит») и С-400 («Триумф») предназначено для защиты административно-промышленных центров и военных объектов от ударов авиации и баллистических ракет малой и средней дальности. Характеристики данных этих ЗРС близки к характеристикам американской системы ПВО/ПРО Patriot PAC-3, а в дальнейшем – системе SM-3 Block 1.
Разрабатывается ЗРС С-500, принятие на вооружение которой ожидается в 2016 году. По своим характеристикам она будет сопоставима с американской противоракетной системой THAAD и, как и предшествующие ЗРС С-300 и С-400, не будет способна перехватывать МБР. К концу нынешнего десятилетия у России будет более 1 тыс. ракет-перехватчиков различных типов.
Таким образом, российские ЗРС С-300, С-400 и С-500 и американские системы Patriot PAC-3, THAAD, SM-3 Block 1A, 1B и 2A не окажут существенного влияния на военно-стратегический баланс России и США.
Администрация Обамы считает, что ее решение об отмене 4-го этапа ЕвроПРО и отказе от разработки перехватчика SM-3 Block 2В должно снять озабоченность России относительно американской противоракетной обороны. Но в Москве утверждают, что, хотя эти шаги были сделаны в правильном направлении, они недостаточны. Ситуацию осложняют попытки республиканцев в Конгрессе добиться развертывания 3-го позиционного района стратегической ПРО на Восточном побережье США.
Если на президентских выборах 2016 года победят республиканцы, то даже в этом случае в начале 2020-х годов у американцев не будет такой стратегической ПРО, которая могла бы сорвать наш ответный удар, не говоря уже про ответно-встречный удар. Состояние американской ПРО явно не соответствует паническим рассуждениям о том, что США могут за несколько часов нейтрализовать 90% российского ядерного потенциала.
Отвечают ли американские инициативы интересам России? Ядерные сокращения могут быть как выгодны для нас, так и невыгодны. В принципе стратегическая стабильность вовсе не обязательно повышается, если сокращается количество ядерных вооружений.
К сожалению, нельзя не признать, что администрация Обамы перехватила инициативу в разоруженческой сфере. Бескомпромиссная риторика с нашей стороны будет создавать в мире ложное впечатление, что Россия препятствует устранению ядерной угрозы и прекращению гонки вооружений.
Москва увязывает эти вопросы с ПРО, обычными стратегическими вооружениями и с необходимостью подключения к процессу сокращения других ядерных держав. Следует напомнить, что, когда при Рейгане были прерваны все переговоры и после встреч Рейгана и Горбачева в Женеве переговоры возобновились, они шли в трех «корзинах» – стратегические ядерные вооружения, ракеты средней и меньшей дальности и по космосу. Хотя повестка была широкая, переговоры шли по конкретным проблемам, а не было все слито в одну «посуду». В результате были заключены два новых договора – СНВ-1 и РСМД, а Договор по ПРО был сохранен.
На смену эмоциональным пропагандистским декларациям должны прийти реалистический анализ интересов национальной безопасности, экспертная оценка технических возможностей ПРО сегодня и в обозримой перспективе  переосмысление критериев ядерного сдерживания и стратегической стабильности в XXI веке. Надо использовать открывшееся «окно возможностей» и тщательно продумать позицию России на предстоящих переговорах. И пора не только реагировать на предложения США, а выдвигать собственные инициативы.
Пока нет впечатления, что предложение Обамы по дальнейшим сокращениям ядерных вооружений было нами всесторонне проанализировано. Пора выдвинуть свои собственные инициативы. Мы говорим, что американские предложения недостаточны, а где наши конкретные предложения?
На наш взгляд, Россия могла бы выступить с пакетным предложением о начале переговоров по всему комплексу вопросов военно-стратегической стабильности. Такие переговоры могут вестись параллельно, по разным трекам и с разной скоростью.
1. Прежде всего надо договариваться о необратимом сокращении ядерного оружия с тем, чтобы ликвидировать преимущество США по возвратному потенциалу. На наш взгляд, следовало бы предложить сократить и количество развернутых стратегических средств доставки (например, с 700 до 500, как у нас). Если сократить количество стратегических ПУ и ТБ США до 500 единиц, то американский возвратный потенциал сократится на треть, а то и на половину.
1.1. Формат возможной договоренности. Политическая ситуация в США, в частности, расстановка сил в Сенате фактически исключает возможность заключения в ближайшие годы нового юридически обязательного договора по стратегическим наступательным или оборонительным вооружениям. Поэтому, если Москва и Вашингтон смогут достичь соглашений, то они вряд ли могут быть оформлены в виде договора. Однако возможны и другие решения.
Например, при заключении Договора СНВ-1 в 1991 году СССР и США обменялись политическими заявлениями, в которых обязались обмениваться планами развертывания ядерных КРМБ на 5 лет и не развертывать более 880 ядерных КРМБ в течение срока действия этого Договора. Напомним, что в 2012 году США полностью сняли с вооружения ядерные КРМБ, а у России некоторое количество таких систем сохраняется.
Такого рода договоренности не имеют режима проверки, но верификация не была предусмотрена и подписанным В.В.  Путиным и Дж.  Бушем-младшим в 2002 году Договором о сокращении стратегических наступательных потенциалов (Договор СНП).
Сокращение стратегических ядерных сил США и России (например, до 1000 боезарядов и 500 носителей) на основе обмена политическими заявлениями может верифицироваться механизмами проверки, предусмотренными новым Договором СНВ до истечения срока его действия в 2021 году, а в случае его продления – до 2026 года.
1.2. Тактические ядерные вооружения. И в США, и в Европе много говорят, что у России здесь большое преимущество. У американцев 500 тактических ядерных боезарядов (из них 200 – в Европе). У нас, по экспертным оценкам, около 2000. Но тут имеются серьезные нюансы. У нас три класса нестратегических ядерных боезарядов: для систем ПРО и ПВО, морские ядерные вооружения и, наконец, авиационные бомбы и ракеты малой дальности. У американцев только авиабомбы. Вопрос: зачем считать боезаряды наших ПРО и ПВО – они же не могут стрелять ни по Европе, ни по другим странам. С морскими – особая тема: США никогда не соглашались на ограничения военно-морских вооружений. И наконец, если мы говорим о ядерном балансе в Европе между Россией и НАТО, то в НАТО три ядерных государства. Значит, надо считать британский и французский потенциал, но Париж и Лондон не хотят идти на ядерные сокращения. У нас еще есть и азиатская территория, где также существует необходимость в ядерном сдерживании.
Почему бы не вынести эти вопросы на публичное обсуждение? Можно было бы предложить начать переговоры о ядерном оружии НАТО и России в Европе, которое не попадает под ограничения Договора СНВ, т.е. американское ТЯО, а также английское и французское ядерное оружие. Пусть НАТО «вертится» и оправдывается, если Великобритания и Франция откажутся от переговоров.

1.3. Договор РСМД. В США идет шумиха о том, что Россия готовится к выходу из этого Договора в связи с испытаниями ракетной системы «Рубеж», которая представляет собой МБР, но с уменьшенной дальностью полета (соответственно, она может выполнять задачи по поражению целей на европейском театре). В принципе траектория полета может быть сокращена и у американских МБР и БРПЛ. Думается, что выход из Договора РСМД усложнил бы ситуацию – в этом случае в Польше, Румынии, а то и в Прибалтике появились бы не только системы ПРО, но и американские ракеты средней дальности, которые могут уже не за 10–15 минут как БРСД «Першинг-2» из Германии долетать до Москвы, а за 5–6 минут. Резкие шаги здесь нецелесообразны.
2. ПРО. Что касается противоракетной обороны, то перспектива заключения нового юридического обязательства Договора ПРО отсутствует. Но из-за отмены 4-го этапа ЕвроПРО и отказа от разработки перехватчика СМ-3 Блок 2Б у США будет не более 100 стратегических ракет-перехватчиков до конца срока действия Договора СНВ.
Чтобы обеспечить предсказуемость развития ситуации Москва и Вашингтон могли бы для начала договориться о создании Центра сотрудничества в области ПРО. В рамках Центра можно осуществлять комплекс мер по обеспечению транспарентности – проведение технических брифингов о характеристиках существующих и перспективных систем ПРО, представление ежегодных заявлений о системах ПРО. Кроме того, возможно проведение совместных учений сил ПРО – компьютерное моделирование, командно-штабные учения, совместная подготовка и использование в рамках учений систем ПРО России и США, сбор и обмен сведений, полученных с РЛС и спутников раннего оповещения, а также направление информации в центры командования и управления России и США. Эти договоренности можно было бы закрепить в «исполнительном соглашении» (такая форма была применена при заключении соглашения ОСВ в 1972 году).
3. Что касается высокоточного обычного оружия, то заключение каких-либо соглашений с США по их запрещению представляется крайне маловероятным. Однако можно предложить американской стороне ограничить количество развернутых высокоточных систем большой дальности, таких как «Быстрый глобальный удар»; ежегодно обмениваться планами развертывания этих систем (с указанием их местонахождения); в случае применения этих систем в отношении третьих стран заблаговременно уведомлять другую сторону в конфиденциальном порядке. Эти договоренности могут быть оформлены в виде политических заявлений.
Было бы также целесообразно начать многосторонние переговоры о новом общеевропейском режиме контроля над обычными вооружениями вместо ДОВСЕ. При этом помимо танков, боевых бронированных машин, артиллерии, боевых самолетов и ударных вертолетов можно было бы включить и высокоточные средства поражения.
Кроме того, можно предложить США начать консультации о новых мерах доверия в военно-морской сфере. В частности, поставить вопрос о необходимости предоставления информации о заблаговременном информировании друг друга в случае захода надводных кораблей и подводных лодок в акватории вблизи территории другой стороны. Это позволило бы уменьшить угрозу для стратегических сил России в случае развертывания ВМС США, оснащенных крылатыми ракетами и перехватчиками SM-3.
4. В сфере кибербезопасности целесообразно обсудить с США возможность приглашения других стран к российско-американскому соглашению по противодействию киберугрозам. В июне с.г. Путин и Обама достигли беспрецедентной договоренности по борьбе с киберугрозами «в целях создания механизма обмена информацией для обеспечения более эффективной защиты критически важных информационных систем». При этом в случае необходимости будет задействована горячая линия, которая с 1963 года используется Москвой и Вашингтоном для предотвращения ядерного конфликта.
Необходимо создание системы обмена информацией, информирование об опасной активности в киберпространстве, сбор и обмен данными, полученными из национальных систем об угрозах и нападениях в киберпространстве. Было бы полезным и создание постоянно действующего двустороннего или многостороннего Центра по снижению угроз кибербезопасности.
5. Космическое оружие. В настоящее время Россия и Китай ратуют за выработку договора о запрете развертывания в космосе любого оружия, а Европейский Союз – за принятие Кодекса поведения в космосе. Представляется целесообразным поддержать кодекс. Поскольку США не торопятся присоединиться к этому кодексу, это поставит Вашингтон в затруднительное положение. Следует сблизить позиции на основе компромисса: на первом этапе принять Кодекс поведения в космосе (прецедент – РКРТ) с указанием о том, что на втором этапе (в рамках Конференции по разоружению в Женеве) начать переговоры по выработке договора о запрете развертывания в космосе любого оружия.
Кроме того, можно было бы предложить американской стороне выступить на саммите в Москве с совместным заявлением о том, что Россия и США не намерены размещать ударные системы в космосе, и предложить другим странам, включая Китай, присоединиться к этому обязательству.
6. Другие ядерные державы. Прямые многосторонние переговоры по ограничению и сокращению ядерных вооружений в формате «ядерной пятерки» в обозримой перспективе недостижимы, поскольку исходные позиции сторон ныне сильно разнятся. Следует также учитывать, что на долю России и США, по данным СИПРИ, приходится 16,2 тыс. из 17,3 тыс. всех ядерных боезарядов, имеющихся в мире. То есть доля Франции (300 ядерных боезарядов), Великобритании (225), Китая (250), Индии (110), Пакистана (120), Израиля (80) и Северной Кореи (около 10 ядерных боезарядов) вместе взятых составляет менее 7% от суммарного ядерного арсенала на нашей планете.
Но представляется возможным предложить принять на саммите в Москве совместное заявление двух президентов с предложением другим ядерным державам вступить в переговоры о мерах доверия. России и США следует предоставлять некоторые данные, которыми они обмениваются на двусторонней основе, другим ядерным державам, и предложить им, в свою очередь, предоставлять некоторые сведения, соответствующие набору данных, которыми обмениваются Россия и США в рамках Договора СНВ
Следует воспользоваться существующим форматом «П-5» (прошло уже четыре заседания в его рамках). Достижимым в рамках этого формата представляется взятие политических обязательств Великобританией, Францией и Китаем о ненаращивании своего ядерного потенциала при условии продолжения США и Россией процесса сокращения своих ядерных арсеналов.
Новая повестка дня в российско-американских отношениях намечена, но пока не начала еще осуществляться. Поэтому ключевую роль сыграет встреча В.В. Путина и Б. Обамы в сентябре с.г. Если два президента договорятся начать переговоры по экономическим и по военно-стратегическоим вопросам, то начнется движение вперед.
Как заявил президент В.В. Путин 16 июля с.г., у России есть «свои государственные задачи и по направлению строительства российско-американских отношений». У руководителей двух стран есть стремление наладить диалог, договориться о новой повестке дня. Но ее реализация потребует немалых усилий.
Дипломатия – это искусство возможного. Нельзя не учитывать и фактор времени. Через полтора года в США пройдут промежуточные выборы, после которых Обама превратится в «хромую утку», поскольку в стране начнется подготовка к президентской избирательной кампании 2016 года. «Окно возможностей» невелико, серьезные переговоры надо начинать сейчас, чтобы завершить их в следующем году. Дальше внутриполитическая ситуация в США не будет позволять добиться каких-то договоренностей.
Таким образом, успех или провал российско-американского диалога в ближайший период может определить на долгие годы характер отношений между двумя странами. Будут ли эти отношения устойчивыми и стабильными, или мы будем отброшены к «холодному миру» и новой гонке вооружений?

10 лет без Договора по ПРО

Сергей Рогов, Виктор Есин, Павел Золотарев, Валентин Кузнецов


Источник: http://russiancouncil.ru/inner/?id_4=465#top-content

Институт США и Канады Российской академии наук подготовил доклад о результатах отказа Вашингтона от Договора между Союзом Советских Социалистических Республик и Соединенными Штатами Америки об ограничении систем противоракетной обороны 26 мая 1972 года (Договор по ПРО). «НВО» публикует основные тезисы этого документа.

12 июня исполняется 10 лет с момента выхода администрации Джорджа Буша-младшего из Договора по ПРО. С 1972 по 2002 год Договор по ПРО рассматривался в качестве краеугольного камня стратегической стабильности. В рамках взаимного ядерного сдерживания (или взаимного гарантированного уничтожения) Москва и Вашингтон пришли к согласию относительно дестабилизирующего воздействия противоракетной обороны на стратегический баланс. В целях предотвращения ядерного армагеддона две сверхдержавы договорились о существенном ограничении стратегической ПРО, поддерживая тем самым взаимную уязвимость от ракетно-ядерного удара. Такой подход позволял поддерживать стратегический баланс, обеспечивая неизбежность ядерного возмездия потенциальному агрессору. Это давало возможность договариваться о сокращении стратегических наступательных вооружений.

В последнее время на центральное место в мировой политике и российско-американских отношениях выдвинулся вопрос о противоракетной обороне. Проблема ПРО постоянно фигурирует на международных переговорах, в политических дискуссиях, в средствах массовой информации. В начале мая с.г. в Москве состоялась международная конференция, где обсуждались вопросы противоракетной обороны.

Действительно, со времен холодной войны поддержание стратегической стабильности было связано не только с ракетно-ядерными вооружениями, но и с противоракетной обороной. Поэтому выход США в июне 2002 года из Договора по ПРО, который ограничивал противоракетную оборону 100 перехватчиками и одним позиционным районом базирования, естественно, негативно сказался на стратегической стабильности.

Экспертами Института США и Канады РАН был подготовлен доклад по проблеме противоракетной обороны.


Вашингтон аргументировал выход из Договора по ПРО ракетно-ядерной угрозой со стороны третьих государств (Иран и КНДР). Официальная оценка США постоянно основывается на «наихудшем сценарии», когда военно-технические возможности и агрессивные намерения Пхеньяна и Тегерана существенно преувеличиваются. В результате потенциальная опасность объявляется прямой и непосредственной угрозой, и на этом основании Вашингтон принимает решения по противоракетной обороне, которые вызывают понятную озабоченность Москвы.

К сожалению, обсуждение проблемы противоракетной обороны у нас зачастую ведется крайне некомпетентно, на уровне пропагандистских мифов и стереотипов. При этом доминируют алармистские оценки, многократное преувеличение военно-технических возможностей американской ПРО. У общественности создается ложное представление о ненадежности нашего потенциала ядерного сдерживания. Полностью игнорируется уже имеющиеся и новейшие российские средства преодоления ПРО. Складывается впечатление, что и у нас возобладали оценки, основанные на наихудшем сценарии развития противоракетной обороны США.

Как показывает объективный анализ фактической ситуации, через 10 лет после выхода из Договора по ПРО у США нет и в обозримом будущем не будет стратегической противоракетной обороны, способной отразить ответно-встречный и даже ответный удар российских стратегических ядерных сил.

Стратегическая противоракетная оборона США имеет только наземный эшелон перехвата с ограниченными возможностями (30 перехватчиков GBI в двух позиционных районах). Нынешняя американская система стратегической ПРО в состоянии перехватить несколько примитивных МБР, если нападающая сторона не применяет средств противодействия противоракетной обороне (маневрирование во время полета, применение ложных целей, подавление информационных систем и так далее).

Стратегические перехватчики США ни разу не испытывались против МБР. Испытания проводились только для перехвата ракет средней дальности, причем в заранее установленное время при заранее известной траектории полета. До сих пор не было ни одного успешного перехвата в условиях запуска противником ложных целей.

Остаются пока нерешенными ключевые проблемы информационного обеспечения ПРО. В частности, имеющиеся у Пентагона радары и сенсоры не в состоянии на среднем участке полета ракеты отличить ложные цели от настоящих боеголовок. Между тем, как известно, в головной части всех российских МБР установлен комплекс средств преодоления противоракетной обороны.

Группировку новых американских спутников, которая должна усилить систему боевого управления ПРО, США планируют развернуть к началу следующего десятилетия, но это не гарантирует решения проблемы селекции боевых блоков на фоне ложных целей, пассивных и активных радиолокационных, оптико-электронных и другого типа помех.

Отсутствуют космический, авиационный и морской эшелоны перехвата МБР. Это существенно ослабляет эффективность американской стратегической противоракетной обороны.

Для поражения большого числа целей (тысяч) по программе «Звездных войн», провозглашенной Рональдом Рейганом в 1983 году, предусматривалось использование активных средств поражения, основанных на новых физических принципах, в том числе лучевых, электромагнитных, кинетических, сверхвысокочастотных. За 29 лет, прошедших со времени программы СОИ, США не удалось создать противоракетное лазерное оружие космического базирования. Не были решены проблемы сходимости лучевой энергии на больших расстояниях, прицеливания по высокоскоростным маневрирующим целям и так далее. Не удалось создать и космические перехватчики типа «блестящие камушки» (кинетический перехват).

Конечно, нельзя исключать, что в случае прихода к власти республиканцев работы по созданию космического эшелона ПРО будут возобновлены. Но вряд ли удастся быстро решить технические и финансовые проблемы. Развертывание космических боевых платформ вряд ли возможно ранее второй половины 2020-х годов. Скорее всего космический эшелон противоракетной обороны с сотнями таких платформ может быть создан только в середине XXI столетия.

Что касается ПРО морского базирования, то здесь Пентагону удалось добиться определенных успехов. Система «Иджис» позволяет не только обеспечить противоракетную оборону кораблей американских ВМС, но и перехват ракет малой и средней дальности. Однако скорость перехватчиков «Стандард миссайл» (SM-2 и SM-3 Block 1) не превышает 3,5 километра в секунду, что не позволяет осуществлять перехват МБР на среднем участке траектории. Следует напомнить, что российско-американский протокол 1998 года о разграничении стратегической и нестратегической ПРО (к сожалению, он не был ратифицирован) устанавливал подобный предел для нестратегической противоракетной обороны.

Эти скоростные характеристики относятся и к системе ПРО наземного базирования ТХААД, которая также не может быть использована для перехвата межконтинентальных баллистических ракет.

В конце нынешнего – начале следующего десятилетия планируется начать развертывание перехватчика SM-3 Block 2B, скорость которого должна составлять 5,5 километра в секунду. Пока еще нет даже предварительного дизайна такой противоракеты. Создание SM-3 Block 2B, в которой предусмотрены жидкотопливная и твердотопливная ступени, требует решения сложных технических задач, что произойдет не раньше 2020 года. Если это произойдет, то у США появится стратегическая противоракета нового поколения, стоимость которой будет в четыре-пять раз ниже, чем стоимость нынешних систем GBI. Хотя нельзя исключать, что SM-3 Block 2B постигнет та же судьба, что и другой высокоскоростной перехватчик KEI, который предназначался для перехвата МБР на разгонном и среднем участке полета, работа над которым была прекращена администрацией Обамы в 2009 году.

Противоракеты SM-3 Block 2B планируется развернуть в наземном варианте в Польше и Румынии. Но, как показывает моделирование, из этих районов данные перехватчики не способны оказать существенное девальвирующее воздействие на потенциал сдерживания российских СЯС. Кроме того, противоракеты SM-3 Block 2B должны быть установлены и на крейсерах и эсминцах, хотя американский флот отказался от любых жидкотопливных ракет еще 20 лет назад. В этом случае возможно появление нескольких сотен противоракет, способных перехватывать МБР на среднем участке полета. Нельзя исключать и развертывания группировки морских средств ПРО вблизи побережья США для перехвата МБР на завершающем участке полета. Но это возможно не раньше середины 2020-х годов.

В целом же создающаяся в настоящее время система американской противоракетной обороны уже в ближайшие годы позволит осуществлять достаточно эффективную защиту регионального масштаба от ракет малой и средней дальности (ПРО на ТВД). Поскольку Россия и США полностью уничтожили ракеты меньшей и средней дальности в соответствии с Договором РСМД, эти системы ПРО не представляют угрозы для России.

Стратегическая ПРО США до конца нынешнего десятилетия будет обладать весьма ограниченными возможностями.

Важную роль в ближайшие годы будет играть финансово-экономический фактор. Бюджетная ситуация в США вынуждает сокращать или замораживать государственные расходы, в том числе и бюджет Пентагона. Это делает маловероятным резкое увеличение расходов на ПРО по сравнению с нынешним уровнем. Между тем для развертывания стратегической противоракетной обороны потребуется увеличить затраты в полтора-два раза.

В случае секвестра государственных расходов, если не будет достигнут компромисс между Демократической и Республиканской партиями, бюджет Пентагона может сократиться на 15–20%. Это может привести к отмене некоторых программ ПРО.

Для Республиканской партии ПРО является приоритетом номером один. Если на выборах 2012 года победят республиканцы, то можно ожидать попытки оградить противоракетную оборону от бюджетных сокращений и даже увеличить расходы на стратегическую ПРО. Республиканская администрация, в которой, несомненно, будут доминировать неоконсерваторы, может пойти на отказ от соглашений о контроле над вооружениями и выход США из Договора СНВ (как это произошло с Договором по ПРО в 2002 году). Естественно, что в этом случае какие-либо американо-российские договоренности по противоракетной обороне исключаются.

В случае победы на выборах Демократической партии преемственность в подходе к ПРО сохранится. Видимо, бюджет расходов на противоракетную оборону несколько сократится. По-прежнему главное внимание будет уделяться ПРО на ТВД, приоритетность стратегической ПРО будет невысокой. Вторая администрация Барака Обамы, вероятно, продолжит усилия по дальнейшему сокращению ядерных вооружений. Скорее всего Обама действительно продемонстрирует определенную гибкость на переговорах о противоракетной обороне с Россией на основе каких-то политических соглашений, не носящих юридического характера.

Дипломатия, как известно, это искусство возможного. К сожалению, политическая ситуация в США полностью исключает заключение нового Договора по ПРО. По этому поводу не стоит питать каких-либо иллюзий. Поэтому требование юридических гарантий ненаправленности американской противоракетной обороны против России звучит по крайней мере странно. Никаких шансов на принятие этого требования нет.

Договор – не самоцель. Цель заключается в том, чтобы обеспечить предсказуемость стратегической ситуации на достаточно длительный период. Например, новый Договор СНВ обеспечивает стабильность в сфере стратегических наступательных вооружений на 10 лет. Затем потребуются новые договоренности. Точно так же и предсказуемость в сфере стратегических оборонительных вооружений достижима лишь примерно на такой же срок. Стратегическая стабильность – это процесс, а не закрепление статус-кво раз и навсегда. Об этом свидетельствует опыт четырех десятилетий договоренностей между Москвой и Вашингтоном по контролю над вооружениями.

Возможные подходы к договоренностям по ПРО наметились на российско-американских консультациях в 2011–2012 годах, хотя компромисса пока добиться не удалось. Дело не только в различиях между позициями сторон, но и в мощном негативном воздействии внутриполитических факторов – выборах в России и США. Очевидно, что до завершения избирательной кампании в США серьезные переговоры вряд ли возможны. Но готовиться к ним надо уже сейчас.

В случае успеха переговоров и достижения компромисса в 2013–2014 годах можно рассчитывать на сохранение стратегической стабильности до конца нынешнего десятилетия. В дальнейшем поддержание стратегического баланса, видимо, потребует разработки принципиально новых подходов к стратегическим наступательным и оборонительным вооружениям.


Как известно, инициатором ограничения ПРО стал Вашингтон, и бессрочный Договор по ПРО был подписан в мае 1972 года, когда хозяином Белого дома был республиканец Ричард Никсон. Но уже в 1983 году президент Рональд Рейган провозгласил Стратегическую оборонную инициативу, призванную обеспечить защиту территорию США от ракетно-ядерного удара. Однако программа «Звездных войн» носила характер блефа, поскольку в этот период отсутствовали технологии неядерной противоракетной обороны. При президенте-демократе Билле Клинтоне США отказались от СОИ и перенесли упор на разработку тактической ПРО.

Тем не менее со времен Рейгана идея обеспечения неуязвимости США стала идеологическим кредо Республиканской партии. При этом в качестве предлога для выхода из Договора по ПРО республиканцы использовали тезис о ракетно-ядерной угрозе со стороны Северной Кореи и Ирана. В 1998 году так называемая Комиссия Рамсфелда объявила, что Иран и КНДР в течение трех–пяти лет могут создать межконтинентальные ракеты, способные достигать территории США. Выводы комиссии были сформулированы в духе докладов времен холодной войны о фальшивом отставании США от СССР по бомбардировщикам и ракетам.

Вслед за этим Конгресс, который контролировала Республиканская партия, принял Закон о национальной противоракетной обороне, предусматривавший скорейшее развертывание ПРО, насколько это позволяют технические возможности. После этого республиканцы начали пропагандистскую кампанию за скорейших выход США из Договора по ПРО.

Приход к власти Джорджа Буша-младшего и истерическая обстановка в США после террористической атаки 11 сентября 2001 году создали предпосылки для разрыва Договора по ПРО. В декабре 2001 года Вашингтон заявил о выходе из Договора в одностороннем порядке, что и произошло в июне 2002 года.

Белый дом объявил, что в 2004 году на Аляске будет создана база ПРО. Впоследствии было решено установить систему ПРО и в Калифорнии.

В 2004–2007 годах администрация Буша-младшего развернула 24 трехступенчатые стратегические противоракеты GBI, оснащенные ступенью перехвата СЕ-1. С 2007 года перехватчики оснащаются более совершенной ступенью перехвата СЕ-2. При Буше-младшем Пентагон планировал развернуть 44 ракеты GBI. Кроме того, намечалось развернуть Третий позиционный район с 10 двухступенчатыми перехватчиками GBI в Польше (а также РЛС в Чехии).

Помимо этого осуществлялась разработка ряда других систем стратегической ПРО, в том числе таких, как высокоскоростной перехватчик KEI, система MKV («умная шрапнель»), космические средства (space test bed) и др.

Администрация Барака Обамы в 2009 году радикально изменила приоритеты противоракетной обороны, сделав упор на ПРО на ТВД. Было принято решение ограничить количество противоракет GBI 30 единицами. Тогдашний заместитель председателя ОКНШ генерал Джон Картрайт заявил, что 30 пусковых установок (ПУ) стратегических перехватчиков «более чем достаточно для защиты от режимов-изгоев». При этом ни разу не проводились испытания по перехвату МБР. Тем не менее директор Агентства по ПРО генерал-лейтенант Пэтрик О’Рейли на слушаниях в Конгрессе утверждал, что имеющиеся противоракеты GBI «с 90-процентной надежностью» в состоянии одновременно перехватить до семи МБР, запущенных такими противниками, как Иран или КНДР».

По оценкам представителей Пентагона, для перехвата одной ракеты может потребоваться 4–6–8 перехватчиков. Утверждается, что необходимо довести это соотношение до двух к одному, что позволило бы сократить количество необходимых перехватчиков, однако решение этой задачи крайне затруднено.

Всего Пентагон запланировал закупить 57 противоракет GBI. В случае необходимости предполагается установить дополнительно восемь противоракет в пустующих шахтных ПУ на Аляске. В этом случае общее количество развернутых перехватчиков составит 38 единиц.

Кроме того, продолжается ОКР по двухступенчатому перехватчику GBI, испытания которого намечены на 2012 год.

В то же время администрация Обамы объявила об отказе от ряда систем стратегической ПРО, в том числе KEI, MKV и космической программы, а также от Третьего позиционного района в Восточной Европе. Фактически была приостановлена и разработка ПРО для перехвата баллистических ракет на разгонном участке с использованием химического лазера воздушного базирования на самолете «Боинг-747», которая была начата в 1996 году.

Одновременно был провозглашен Европейский поэтапный адаптивный подход (ЕПАП), предусматривающий приоритетное развертывание различных модификаций трехступенчатой противоракеты SM-3, предназначенной для заатмосферного перехвата на среднем участке полета баллистических ракет малой и средней дальности. Разгонная скорость перехватчиков SM-3 Блок 1 составляет 3,5 км/сек. У ракет SM-3 Блок 2 она должна достигать 5,5 км/сек.

Первый этап Европейского поэтапного адаптивного подхода (ЕПАП) был завершен в 2011 году. На боевое дежурство в Средиземное море вышел крейсер «Монтерей», оснащенный системой «Иджис» с противоракетами SM-3 Block 1A. В Турции был установлен радар AN/TPY-2. В Германии на базе «Рамштайн» вошел в строй Центр управления ПРО.

На саммите НАТО в Чикаго в мае 2012 года было официально объявлено, что введена в действие «промежуточная система» европейской противоракетной обороны. По словам генерального секретаря НАТО Андерса Расмуссена, Североатлантический альянс намерен «расширять систему, пока не будет полностью введен в действие ее потенциал».

Второй этап должен быть завершен в 2015 году, когда намечается развернуть 24 перехватчика SM-3 Block 1B наземного базирования в Румынии, а также перебросить четыре эсминца, оснащенных системой «Иджис», на военно-морскую базу «Рота» (Испания).

На третьем этапе к 2018 году должны быть размещены 24 перехватчика SM-3 Block 2A наземного базирования в Польше.

На четвертом этапе базы ПРО в Европе к 2020 году планировалось переоснастить на противоракеты SM-3 Block 2B, которые должны обладать способностью осуществлять перехват МБР. Кроме того, предусматривается использование этой системы для перехвата баллистических ракет на разгонном участке.

Как утверждает директор Агентства по ПРО О’Рейли, «прежде всего программа SM-3 Block 2B предназначена для перехвата МБР, и именно с этой целью она разрабатывается». По словам Брэда Робертса, помощника министра обороны, «целью четвертой фазы Адаптивного подхода является защита территории США».

Ныне у США имеется 29 кораблей, оснащенных системой «Иджис». На этих кораблях установлены радары SPY-1 и разнообразное вооружение, включая ракеты ПВО, противолодочные ракеты и крылатые ракеты морского базирования (КРМБ) «Томагавк» (количество КРМБ для поражения наземных целей на борту может достигать 60 единиц), а также два типа противоракет: SM-2 и SM-3.

Системой «Иджис» предполагается оснастить все крейсера класса CG-47 «Тикандерога» и эскадренные миноносцы DDG-51 «Арли Берке». В настоящее время у США имеется 22 крейсера CG-47, семь из которых должны быть сняты с вооружения в 2013–2014 годах, и 66 эсминцев DDG-51. Еще 10 эсминцев планируется закупить до конца нынешнего десятилетия. В 2020 году у США будет в общей сложности 94 корабля, оснащенных системой «Иджис». В дальнейшем их количество должно сократиться до 65 в 2034 году.

По оценкам экспертов, вместо КРМБ на борту могут быть установлены до 60 противоракет SM-3, но это лишает корабль возможности атаковать наземные цели, что является ныне одной из главных задач американских ВМС.

Ранее американские ВМС закупили 72 двухступенчатые ракеты ПВО SM-2 Block 4 с осколочной боеголовкой. С 2015 года планируется заменить их на новые перехватчики SM-6, оснащенные кинетической боеголовкой. Они должны поражать воздушные цели на расстоянии до 250 километров на высоте до 33 километров.

В настоящее время на вооружении США имеется 92 перехватчика SM-3 Block 1A и 12 перехватчиков SM-3 Block 1B. Всего же к 2015 году планируется закупить 136 ракет SM-3 Block 1A и 100 ракет SM-3 Block 1B. К 2020 году будет закуплено в общей сложности 472 SM-3 Block 1B.

Мобильные системы наземного базирования ТХААД предназначены для перехвата ракет малой и средней дальности. В 2012 году программа ТХААД подверглась существенному урезанию. Принято решение вместо 503 перехватчиков закупить 320 – соответственно, шесть вместо девяти батарей ТХААД. При этом производственная линия не будет закрыта, что позволит в будущем произвести дополнительные закупки для Пентагона, а также осуществлять продажи этой системы вооружения американским союзникам.

Следует отметить, что в 2011 году США подписали соглашение о продаже системы ТХААД Объединенным Арабским Эмиратам. Стоимость сделки – около 3,5 млрд. долл.

Кроме того, США тесно сотрудничают с Израилем, финансируя создание израильской противоракетной обороны. Комитет по иностранным делам Палаты представителей увеличил американскую помощь на создание противоракетной системы «Железный купол» в 2013 финансовом году до 680 млн. долл. (сверх обычной экономической помощи Израилю в размере примерно 3 млрд. долл. в год). Комитет по ассигнованиям Палаты представителей довел финансирование израильской ПРО в следующем финансовом году до 949 млн. долл. Несомненно, что здесь главную роль играет предвыборный фактор.

На 2012 год запланировано провести учения по одновременному перехвату трех баллистических ракет малой и средней дальности и двух крылатых ракет, для чего будут использованы перехватчики «Пэтриот Пак-3», ТХААД и SM-3 Block 1A, а также радар AN/TPY-2.

Расходы Агентства по ПРО с 2002 года составили 80 млрд. долл. До 2016 года будет истрачено еще 44 млрд. долл. Стоимость каждой ракеты GBI составляет 70 млн. долл., стоимость противоракет SM-3 Block 1A и Block 1B – около 10 млн. долл., ожидаемая стоимость SM-3 Block 2A и Blok 2B – примерно 15 млн. долл.


Следует отметить, что со времен администрации Буша-младшего работа по созданию ПРО ведется с грубыми нарушениями нормальных процедур разработки и испытаний систем вооружений, принятием решений о производстве ракет противоракетной обороны до успешного завершения их испытаний. Деятельность Агентства по противоракетной обороне была выведена за рамки, установленные законодательством для разработки систем вооружений.

В результате, как отмечается в докладе Главного управления отчетности (Счетная палата США), опубликованном в апреле 2012 года, практически все программы ПРО сталкиваются с серьезными техническими проблемами. По данным Главного управления отчетности, из 39 наиболее важных технических проблем разработчикам американской ПРО удалось решить лишь семь. Определены пути решения еще 15 технических задач. Но еще 17 проблем пока вообще «не имеют технического решения».

Широкое распространение получило нарушение контроля качества. Три из четырех систем, запущенных в серийное производство, были приостановлены для исправления выявившихся недостатков. Задержки и дополнительные испытания приводят к отставанию от объявленных сроков осуществления ЕПАП.

Администрация Обамы в 2012 году приняла решение заморозить работу над химическим лазером воздушного базирования.

Возникли проблемы и с информационным обеспечением ПРО. Принято решение законсервировать РЛС морского базирования SBX. Кроме того, администрация Обамы в 2012 году объявила о сокращении закупки радаров AN/TPY-2 для систем ПРО с 18 до 11 единиц.

На два с лишним года была отложена спутниковая программа STSS (ранее именовалась SBIRS). Только в 2009 году было выведено на орбиту два спутника этого типа (срок нахождения на орбите – четыре года). При испытаниях перехватчиков они неоднократно демонстрировали свою бесполезность.

Сроки завершения ОКР по новой системе космических сенсоров PTSS отложены, хотя, по словам генерала О’Рейли, создание этой системы «является наиболее важным усилением как национальной, так и региональной ПРО, поскольку она позволяет контролировать целиком траекторию полета ракет противника». Утверждается, что спутники PTSS позволяют контролировать большие районы запусков ракет, в том числе и для перехвата баллистических ракет на разгонном участке. Группировка таких спутников способна заменить 50 радаров AN/TPY-2 или 20 радаров SBX. Вывод первых спутников на орбиту был ранее запланирован на 2015 год. К 2018 году планировалось запустить девять спутников PTSS. Теперь же первый запуск спутника этого типа перенесен на 2017 год. На проведение НИР по PTSS в 2013 финансовом году запрошено 297 млн. долл.

Противоракета GBI уже трижды подвергалась переделке из-за того, что по требованию администрации Буша-младшего на вооружение была принята «незрелая» технология – до завершения НИОКР и проведения соответствующих испытаний. Из 15 испытаний перехватчиков GBI только восемь были признаны успешными.

Дорогостоящая переделка системы продолжается. В 2013–2017 годах намечена переделка 15 противоракет GBI. Лишь 20 противоракет со ступенью перехвата СЕ-1 EKV находится на оперативном дежурстве. Из-за неудачных испытаний в январе и декабре 2010 года противоракеты, оснащенной ступенью перехвата СЕ-2 EKV, эта система была временно снята с дежурства.

Новые испытания ступеней перехвата СЕ-2 EKV намечены на июль 2012 года. По оценке Главного управления отчетности, потребуется несколько лет для устранения выявленных недостатков. В результате стоимость этой системы вооружения возросла в четыре раза. Согласно последним официальным оценкам, она может достигнуть примерно 40 млрд. долл.

Первоначально Пентагон намеревался завершить производство перехватчиков SM-3 Block 1A в 2009 году и полностью перейти к закупке ракет SM-3 Block 1B. Однако этот график оказался невыполненным, хотя производство перехватчиков SM-3 Block 1B началось, не дожидаясь завершения испытаний.

Только в 2011 году впервые было проведено испытание противоракеты SM-3 Block 1A по перехвату ракеты средней дальности. Из-за неудачной попытки перехвата цели была приостановлена поставка 12 ракет этого типа. Однако неудачи с испытаниями противоракеты SM-3 Block 1A могут привести к тому, что второй этап ЕПАП, который намечалось завершить к 2015 году, будет отложен.

Проведенное в сентябре 2011 года испытание противоракеты SM-3 Block 1B оказалось неудачным. Тем не менее производство этих противоракет было продолжено, но более медленными темпами. Поскольку у противоракет SM-3 Block 1A и Block 1B один и тот же двигатель, требуется его серьезная доработка. Это поставило под вопрос развертывание противоракет SM-3 Block 1B в Румынии. Но 10 мая 2012 года перехватчик SM-3 Block 1B, запущенный с крейсера «Эри», впервые осуществил успешный кинетический перехват ракеты малой дальности. Это несколько разрядило возникшую критическую ситуацию.

Общая стоимость разработки и закупки противоракет SM-3 Block 1B должна составить примерно 4 млрд. долл. (676 млн. долл. на НИОКР и 3330 млн. долл. на закупки). Бюджетный запрос на эту систему вооружения в 2013 финансовому году составил 992 млн. долл., в том числе 389 млн. долл. на закупку 29 перехватчиков SM-3 Block 1B.

Расходы на НИОКР по перехватчику SM-3 Block 2A запланированы в размере 2,5 млрд. долл. Стоимость закупок пока не определена. Разработку этой системы США осуществляют совместно с Японией, которая взяла на себя часть расходов.

Программа создания противоракеты SM-3 Block 2A была начата в 2006 году. Предусматривается, что ее разгонная скорость будет на 45–60% выше, чем у ракет SM-3 Блок 1. Серьезные проблемы возникли с двигателем для этой противоракеты. В результате график работ был сдвинут. Испытания этой системы перенесены с 2014 на 2016 год. Бюджетный запрос на SM-3 Block 2A в 2013 финансовому году составил 420 млн. долл. К 2020 году планируется закупить 70 ракет SM-3 Block 2A.

Программа создания противоракеты SM-3 Block 2B была начата лишь в 2010 году. Разработка перехватчика SM-3 Block 2B затянулась. Начало ОКР по этой системе запланировано на 2013 год. Стоимость НИОКР по SM-3 Block 2B должна составить около 1,7 млрд. долл. Однако в прошлом году Конгресс значительно сократил финансирование этой программы с 110 до 13 млн. долл. Бюджетный запрос на эту систему вооружения в 2013 финансовому году составил 224 млн. долл. До сих пор не определены ключевые технические решения, стоимость и сроки завершения НИОКР. Развертывание этой противоракеты отложено по крайней мере до 2021 года. Количество ракет SM-3 Block 2B, которое собирается закупить Пентагон, пока не объявлено. «Из-за отсутствия надежной базы для начала программы SM-3 Block 2B она находится под угрозой из-за роста стоимости и растягивания графика работ, а также из-за того, что не отвечает боевым потребностям», – утверждается в докладе Главного управления отчетности.

Следует отметить, что ракета SM-3 Block 2B имеет значительно больший диаметр, чем ее предшественницы. Это требует изменения габаритов пусковой установки VLS Mark 41, установленной на американских кораблях, что создает серьезные проблемы, поскольку нынешняя универсальная ПУ «Иджис» используется для различных систем вооружения, имеющих меньший диаметр.

Сроки завершения разработки платформы для наземных ПУ противоракет SM-3 Block 1A и Block 1B, а также радаров SPY-1, предназначенных для развертывания Румынии и Польше (кроме того, планируется установить такую платформу в целях испытаний на Гавайях), также отложены. Среди технических проблем, с которыми столкнулись разработчики, – воздействие на РЛС мобильных телефонных сетей и ветряных мельниц. Стоимость программы «Иджис» наземного размещения выросла с 622 млн. долл. до 1,6 млрд. долл. Первые испытания этой системы намечены на 2014 год, а количество испытаний сокращено с семи до четырех в том числе только два испытания по перехвату баллистических ракет.

Из-за обнаружившихся технических проблем были отложены закупки противоракет ТХААД наземного базирования. Только в октябре 2011 года было проведено первое успешное испытание этой системы. Общая стоимость разработки и закупки противоракет ТХААД должна составить примерно 22 млрд. долл. (16,2 млрд. долл. на НИОКР и 5,5 млрд. долл. на закупки). С отставанием от графика из-за производственных сложностей Пентагон закупил две батареи противоракет наземного базирования ТХААД (примерно 50 перехватчиков). На 2013 финансовый год намечено приобрести 36 противоракет.

В целом пока окончательные параметры американской ПРО не определены. Более или менее сформулированы планы на период до 2018 года (первые три этапа ЕПАП), но четвертый этап и последующие шаги пока не ясны.

В настоящее время американская стратегическая ПРО включает 26 перехватчиков GBI на Аляске («Форт Грили») и четыре перехватчика в Калифорнии (авиабаза «Ванденберг»). Следует отметить, что Пентагон ни разу не проводил испытаний перехвата МБР, а также группового запуска противоракет GBI. Кроме того, как подчеркивается в докладе Главного управления отчетности, «способность СЕ-1 и СЕ-2 поражать цели в условиях применения противником средств преодоления ПРО не установлена». Первое такое испытание противоракеты намечено на 2015 год, второе – лишь на 2021 год.

Модификация перехватчика SM-3, способного перехватывать МБР, должна поступить на вооружение лишь к началу следующего десятилетия. Количество и технические параметры SM-3 Block 2B пока не объявлены. Как отмечают эксперты в статье «ЕвроПРО без мифов и политики» (см. «НВО» № 12 от 13.04.12), потенциальные возможности у этой противоракеты велики, но для осуществления реального кинетического перехвата одного боевого блока потребовался бы расход от 5 до 10 противоракет этого типа. Поэтому по крайней мере до 2020 года эта система не способна оказать сколько-нибудь значимое влияние на снижение потенциала стратегических ядерных сил России, которые в настоящее время проходят существенную модернизацию.


Стратегическая стабильность в XXI веке

Сергей Рогов, Виктор Есин, Валентин Кузнецов, Павел Золотарев


Источник: http://nvo.ng.ru/gpolit/2012-11-30/1_stabilnost.html

После победы Барака Обамы на президентских выборах появились сообщения о том, что в начале следующего года США выдвинут новую инициативу о дальнейших сокращениях ядерных вооружений. Можно полагать, что эти предложения будут в какой-то степени отражать последние разработки американских научно-политических центров, связанных с администрацией Обамы.


Например, сотрудники Брукингсского института Стив Пайфер и Майкл О’Ханлон считают возможным сократить количество развернутых стратегических боеголовок до 1000 единиц, а общее количество развернутых и неразвернутых ядерных зарядов – до 2000–2500 единиц. Еще более радикальное сокращение (до 500 развернутых ядерных боеголовок) предложил президент Ассоциации контроля над вооружениями Дерек Кимболл.

Особо следует отметить доклад «Модернизация ядерной стратегии», подготовленный группой видных экспертов во главе с бывшим командующим СТРАТКО и заместителем председателя КНШ генералом Джеймсом Картрайтом под эгидой движения «Глобальный ноль». Недавно авторы доклада приезжали в Москву, где презентовали свои предложения на международной конференции. В докладе излагается план одностороннего сокращения ядерных сил США в пять раз – до уровня в 900 боеголовок (вместо 5 тыс. в настоящее время). Из них половина будет находиться в пониженном состоянии боеготовности (применение возможно через несколько дней, а не часов), а вторая половина – в резерве. Развернутые ядерные заряды могут быть использованы через 24–72 часа, а резервные – через 6 месяцев. Все американские МБР, а также тактические ядерные вооружения должны быть ликвидированы. Таким образом, у США будет не более 270 ядерных боеголовок на БРПЛ для нанесения упреждающего удара, что явно недостаточно для поражения всех стратегических целей на территории России. В случае отмобилизации всего американского ядерного потенциала для удара по российским целям могут быть использованы следующие силы: 325 боезарядов для поражения шахт МБР, 110 боезарядов для поражения пунктов управления, 136 боезарядов для уничтожения военно-промышленных объектов, а 80 боезарядов будет предназначено для нанесения удара по Москве.

В докладе движения «Глобальный ноль» утверждается, что радикальное сокращение и снижение уровня боеготовности ядерных сил США ликвидируют техническую угрозу внезапного американского первого ядерного удара, США теоретически больше не смогут уничтожить основные стратегические силы России, поэтому исчезнет и перспектива зачистки небольшого количества уцелевших российских ракет с помощью американской ПРО. Таким образом, предлагаемый в докладе подход в определенной степени признает обоснованность российской озабоченности в связи с угрозами для СЯС России со стороны ПРО США. Таким образом, влиятельные эксперты исходят из возможности заключения нового двухстороннего российско-американского договора о дальнейшем сокращении ядерных арсеналов. По нашему мнению, для этого необходим учет озабоченностей России в отношении неядерных компонентов военно-стратегического баланса, где США обладают значительными преимуществами. Для этого необходимы договоренности двух стран, которые могут носить как юридический, так и политический характер и сопровождаться мерами доверия, обеспечивающими необходимую транспарентность.

Рассмотрим возможные решения.


По нашему мнению, развертывание стратегической противоракетной обороны должно быть заморожено примерно на нынешнем уровне (36 развернутых перехватчиков GBI плюс небольшое количестве неразвернутых перехватчиков в резерве) на Аляске и в Калифорнии. США не должны разворачивать Третий позиционный район стратегической ПРО ни в Европе, ни на восточном побережье Соединенных Штатов. В случае возрастания ракетно-ядерной угрозы со стороны других стран (Северная Корея, Иран) США могут развернуть дополнительное количество стратегических перехватчиков, но их общее количество должно составлять не более 50–100 единиц, то есть уровень, установленный Протоколом 1974 года к Договору по ПРО. Естественно, это подразумевает отказ от попыток развернуть космический эшелон противоракетной обороны.

Американская сторона должна регулярно (не реже двух раз в год) информировать Россию о наличных средствах ПРО и планах возможного дополнительного развертывания средств ПРО. Кроме того, должно быть реализовано американское предложение о приглашении российских экспертов на испытания ракет-перехватчиков SM-3 и других перспективных систем ПРО.

Что касается ЕвроПРО, то четвертая фаза ЕПАП с развертыванием ракет-перехватчиков SM-3 Block 2B должна быть заморожена, поскольку развертывание на третьей фазе ЕПАП 48 ракет-перехватчиков SM-3 Block 2A в Румынии и Польше более чем достаточно для защиты от имеющихся и перспективных иранских ракет средней дальности.

Количество постоянно базирующихся в Европе американских кораблей, оснащенных перехватчиками SM-3 различных модификаций, целесообразно ограничить нынешним уровнем (четыре единицы). При этом американские корабли не базируются в Черном, Балтийском и Баренцевом морях. Как представляется, в случае возникновения кризисной ситуации группировка американских кораблей с перехватчиками SM-3 в Средиземном и Северном морях может быть увеличена до восьми единиц, о чем заблаговременно должна быть проинформирована Российская Федерация.

Вместе с тем мы убеждены, что Россия и США/НАТО должны договориться об оперативном взаимодействии и совместимости своих систем ПРО, предназначенных для защиты от ракет меньшей и средней дальности. С этой целью могут быть созданы, как и предлагалось ранее, два центра обмена и интеграции данных о ракетном нападении и распределении задач по перехвату ракет третьей стороны. Это может потребовать заключения соответствующего Исполнительного соглашения между США или Россией, а также соглашения между Россией и НАТО. Подробно проблема ПРО анализируется в докладе, посвященном проблеме противоракетной обороны в отношениях России и США, выдержки из которого были опубликованы в «Независимом военном обозрении». При этом США и Россия строго соблюдают свои обязательства по Договору РСМД, то есть не имеют баллистических ракет дальностью от 500 до 5500 км.

В дальнейшем, если появится достоверная информация о создании Ираном межконтинентальных баллистических ракет, стороны должны договориться о принятии дополнительных мер по обеспечению противоракетной обороны.

Неядерные стратегические наступательные вооружения

В случае создания американской стороной средств «Глобального быстрого удара» с использованием баллистических и небаллистических траекторий их полета, количество таких средств не должно превышать 12–20 единиц, как это предлагается авторами доклада движения «Глобальный ноль». По нашему мнению, указанные средства должны быть учтены в общем количестве развернутых носителей и ядерных боеголовок при определении параметров новых юридических договоренностей между США и Россией по сокращению СНВ. Это касается и проведения инспекций соответствующих пусковых установок.

Неприемлемой представляется рассматриваемая Пентагоном идея реализации «Глобального быстрого удара» с использованием баллистических ракет средней дальности на подводных лодках класса «Вирджиния» (SSN-744). Это предложение носит явно дестабилизирующий характер.

Во-первых, наличие баллистических ракет средней дальности на подводных лодках класса «Вирджиния» резко изменит военно-стратегический баланс в пользу США, позволяя им наносить удары с подлетным временем ракет 10–15 минут по стратегическим целям на территории Российской Федерации. Включение же этих средств в параметры договоренностей по СНВ вряд ли осуществимо.

Во-вторых, создание нового класса баллистических ракет средней дальности может привести к подрыву Договора РСМД. Ведь у России также может появиться стимул к развертыванию собственных баллистических ракет средней дальности, учитывая, что такие ракеты имеются у Северной Кореи, КНР, Индии, Пакистана, Ирана и целого ряда ближневосточных государств, которые отвергли предложение Москвы о присоединении к обязательствам по Договору РСМД.

В-третьих, существенную дестабилизирующую роль играет наличие у ВМС США на надводных кораблях и подводных лодках около 4 тыс. высокоточных крылатых ракет, способных поражать некоторые стратегические цели. В случае реализации предлагаемых в докладе движения «Глобальный ноль» радикальных сокращений стратегических ядерных средств можно полагать, что уменьшится и в полтора-два раза количество стратегических целей для гипотетического упреждающего удара. В результате Соединенные Штаты обретут возможность поражать высокоточными обычными средствами не 30, а 50–70% сократившегося количества целей на территории России.

Это может воспрепятствовать согласию России на сокращение СЯС. Поэтому размещение на подводных лодках класса «Вирджиния» как высокоточных крылатых ракет, так и баллистических ракет средней дальности окажет крайне негативное воздействие на ситуацию в военно-морской сфере, где США уже обладают абсолютным превосходством.

Новые меры доверия в военно-морской сфере

Решение проблемы стратегических неядерных вооружений морского базирования, как представляется, возможно путем заключения новой российско-американской договоренности о мерах доверия и обеспечении транспарентности на море. Она должна дополнить доказавшее свою эффективность Соглашение о предотвращении инцидентов в открытом море и воздушном пространстве над ним от 25 мая 1972 года. Кроме того, в 2003 году вступил в действие Документ о мерах укрепления доверия и безопасности в военно-морской области на Черном море. Меры носят политически обязательный характер. Это первый прецедент распространения мер доверия на деятельность военно-морских сил: обмен информацией, ежегодными планами военно-морской деятельности и предварительное уведомление о ней. В документе содержится широкий спектр добровольных форм сотрудничества: совместные учения, заходы кораблей, обмены делегациями, взаимные посещения на основе ежегодной ротации военно-морских баз, «ежегодные учения доверия» (приглашение на учения кораблей или наблюдателей). Это хороший прецедент для возможных новых договоренностей России и США о дополнительных мерах доверия.

Учитывая печально известный эпизод с заходом в августе 2008 года американского крейсера «Монтерей» в Черное море, нельзя не признать обоснованность опасений российской стороны по поводу возможного развертывания группировки ВМС США, оснащенной как крылатыми ракетами, так и ракетами-перехватчиками SM-3, в акваториях Балтийского и Баренцева морей. Необходимо не допускать подобных ситуаций.

При соблюдении принципа свободы мореплавания стороны могли бы договориться заблаговременно извещать друг друга о нахождении своих надводных кораблей и подводных лодок в определенных зонах мирового океана, примыкающих примерно на 500 миль к территории другой стороны. Это может охватывать побережье Тихого и Атлантического океанов, а также Мексиканского залива для США и акватории Черного, Балтийского, Баренцева, Охотского и Японского морей для Российской Федерации. Необходимо подчеркнуть, что хотя заход надводных кораблей и подводных лодок в эти географические районы не будет запрещен, уменьшатся опасения по поводу возможного нанесения внезапного обезоруживающего и обезглавливающего удара в результате скрытного развертывания военно-морских сил вблизи побережья другой стороны.

Наряду с этим такие меры доверия во многом снизят угрозу перехвата российских МБР и БРПЛ американскими кораблями, оснащенными системой «Иджис» с ракетами-перехватчиками SM-3 различных модификаций, на начальном и среднем участках их полета.

По нашему мнению, предлагаемые новые договоренности о мерах доверия и транспарентности могли бы включать:

– ограничение количества противоракет SM-3 на кораблях, находящихся в море (например, не более 30% от боекомплекта). Приглашение российских наблюдателей на корабли или заход в российский порт для подтверждения такой загрузки;

– предоставление ежегодной информации о количестве таких кораблей и их загрузке, а также предварительных планов по их военно-морской деятельности;

– приглашение российских наблюдателей на учения с фактическим использованием корабельных систем ПРО (не менее одного раза в год);

– предварительные уведомления о проведении учений систем ПРО;

– проведение различного рода совместных учений при участии российских кораблей в Атлантике или Средиземном и Северном морях.


Если ядерные вооружения межконтинентальной, средней и меньшей дальности регулируются юридическими обязательствами по договорам СНВ и РСМД, то тактическое ядерное оружие (ТЯО) дальностью до 500 км никогда не было ограничено никакими договорами. Правда, в 1991 году США и СССР, а позднее – Российская Федерация выступили с параллельными односторонними политическими декларациями о сокращении арсеналов ТЯО. При этом не было предусмотрено никаких мер по проверке и верификации. Тем не менее считается, что обе стороны в основном выполнили свои обещания.

В последние годы США отказались от большинства типов ТЯО, включая КРМБ с ядерными боеголовками. Общее количество американских тактических боезарядов, по имеющимся оценкам, составляет около 760 единиц. В перспективе у Пентагона останется только один тип ТЯО – бомбы свободного падения В61, предназначенные для оснащения фронтовой авиации (500 единиц). Часть из них (примерно 150–250 единиц) хранится на шести американских авиабазах в Европе и Турции. Остальные находятся на территории США. Однако этими же бомбами оснащаются и стратегические бомбардировщики B-52, которые включены в параметры нового Договора СНВ. Но по правилам зачета этого Договора за каждым бомбардировщиком засчитывается только один ядерный боезаряд. Остальные авиационные ядерные вооружения считаются неразвернутыми и не входят в лимит 1550 развернутых ядерных боеголовок.

Что касается России, то, к сожалению, официальные данные по нестратегическим ядерным вооружениям у нас никогда не публиковались. По наиболее реалистичным экспертным западным оценкам, у России имеется примерно 2 тыс. боезарядов ТЯО. Из них примерно одна треть (около 700 единиц) относится к вооружениям систем ПВО и ПРО. Еще около 400 – к морским системам (мины, торпеды, тактические ракеты). Таким образом, количество ядерных авиабомб и ракетных боезарядов (дальностью до 500 км) не превышает 900 единиц.

Многие эксперты считают, что российские тактические ядерные вооружения в определенной степени компенсируют сложившуюся в Европе асимметричную ситуацию в обычных вооружениях, о чем уже говорилось выше. Напомним, что в разгар холодной войны США развернули в Западной Европе 7 тыс. единиц ТЯО, чтобы компенсировать советское превосходство в обычных вооружениях.

При ратификации нового Договора СНВ Сенат США зафиксировал требование включения ТЯО в любые новые юридические договоренности о сокращении ядерного оружия. Соответствующие официальные и неофициальные предложения в последнее время выдвигаются американской стороной на самых разных уровнях. НАТО призывает сократить российские тактические ядерные вооружения или вывести их из Европы в Азию. Однако Москва отказывается от ведения переговоров по этому вопросу, пока американское ТЯО не будет выведено из Европы в США. Ситуация усугубляется в силу того, что заморожен ДОВСЕ, который предусматривал количественные ограничения и верификацию фронтовой авиации, включая истребители-бомбардировщики, являющиеся носителями ядерного оружия. Кроме того, в Европе находятся еще две ядерные державы – члены НАТО. На вооружении Франции и Великобритании находится примерно 500 ядерных боезарядов. Однако эти страны, как и Китай, отказываются принимать на себя международно-правовые обязательства по ограничению и сокращению ядерного оружия. Но Россия не может не учитывать английские и французские системы при оценке ядерного баланса в Европе.

Всего на Европейском ТВД у стран НАТО имеется примерно 650–750 ядерных авиабомб и ракетных боеголовок, без учета американских стратегических ядерных вооружений, попадающих под ограничения нового Договора СНВ. Это – примерно столько же, сколько имеется у России, если не учитывать ядерные средства ВМФ, ПВО и ПРО. Но часть из 900 тактических боезарядов находится в азиатской части Российской Федерации. Поэтому добиться юридически обязывающей договоренности по ТЯО между Россией и США вряд ли удастся.

Выход из ситуации, видимо, заключается в том, чтобы включить ТЯО в новые российско-американские договоренности о сокращении ядерных вооружений, отказавшись от достигнутого еще в 1972 году искусственного разделения ядерного оружия на стратегическое и нестратегическое. При этом все нестратегические ядерные вооружения будут соответствовать принятому в новом Договоре СНВ определению неразвернутых боезарядов. Но это потребует согласия сторон на концентрацию всех тактических ядерных боезарядов на базах центрального хранения.

Таким образом, представляется целесообразным установление общего количественного потолка для всех классов ядерных вооружений. В результате в какой-то степени будет учтена озабоченность России превосходством США по так называемому возвратному потенциалу стратегических ядерных вооружений, где американская сторона обладает значительным количественным превосходством, и озабоченность США количественным превосходством России в тактических ядерных боезарядах.


В пользу такого подхода свидетельствует и то обстоятельство, что у всех других ядерных государств отсутствует разделение на стратегическое и тактическое ядерное оружие. Подключение этих стран к процессу ядерного разоружения, которое могло бы произойти лет через 5–10, сделает необходимым учет всех классов ядерного оружия независимо от дальности средств его доставки. Это позволяет России и США сократить свои ядерные арсеналы до уровня примерно в 1000 развернутых ядерных боезарядов (то есть суммарное количество ядерных вооружений третьих стран), хотя нельзя исключать и более глубоких сокращений, как это предлагают авторы доклада движения «Глобальный ноль». Но это представляется возможным только в случае, если другие ядерные державы примут политическое обязательство об отказе от наращивания своих ядерных арсеналов. Важную роль могли бы сыграть такие декларативные шаги, как предоставление информации о количестве имеющихся ядерных вооружений, а также планах модернизации ядерных арсеналов, если такие намерения имеются.

Кроме того, целесообразно добиваться согласия третьих ядерных государств на выборочные меры доверия и транспарентности. В XXI веке требуется всеобъемлющий процесс переговоров с участием всех ядерных государств. Нельзя допустить, чтобы одни ядерные государства разоружались, а другие в это время наращивали свои ядерные арсеналы. Такой обмен мнениями, видимо, следует начинать в рамках официально признанной «ядерной пятерки» (США, Россия, Китай, Великобритания и Франция). Первоочередной шаг – достижение договоренностей по вопросам ненаращивания, транспарентности и верификации ядерных арсеналов, что создаст основу для формальных переговоров по контролю над ядерными вооружениями.

В целом проблема универсализации процесса ядерного разоружения заслуживает всестороннего изучения с обязательным участием представителей как официально признанных (Китай, Франция, Великобритания), так и де-юре непризнанных ядерных государств (Индия, Пакистан, Израиль, КНДР). Иначе «ядерный клуб» могут пополнить Иран и ряд других стран, и режим нераспространения окончательно рухнет.


Ядерные арсеналы России и США превышают то, что необходимо для удовлетворения потребностей сдерживания между двумя странами, а также по отношению к третьим странам. По официальным данным, согласно правилам зачета нового Договора СНВ, на 1 сентября 2012 года у США имелось 808 развернутых пусковых установок (ПУ) МБР и БРПЛ, а также тяжелых бомбардировщиков (ТБ) и 1737 ядерных боезарядов, у России – соответственно 491 ПУ и ТБ и 1499 боезарядов. Кроме того, у США имелось 228 неразвернутых ПУ, а у России – 393.

В случае, если Вашингтон и Москва договорятся о взаимоприемлемом решении проблемы ПРО и начнется обсуждение других проблем, связанных с современным пониманием военно-стратегического баланса, то возможна реализация предложений о дальнейших сокращениях СЯС, которые изложены в докладе движения «Глобальный ноль».

Исходя из реальных потребностей обеспечения ядерного сдерживания, представляется возможным и достижимым в течение 10 лет (к 2022 году) России и США снизить свой ядерный потенциал более существенно, чем это предусмотрено договоренностями (в СЯС 700 развернутых ПУ и ТБ и 1550 развернутых боезарядов на них). Целесообразно рассмотреть три варианта возможного состава ядерных сил России к 2022 году.

Вариант 1. В ядерных силах – 2500 боезарядов: 1800 единиц стратегического ядерного оружия в модифицированной оперативной готовности и 700 единиц неразвернутого нестратегического ядерного оружия. Для осуществления ядерного сдерживания содержится в развернутом состоянии 900 стратегических боеголовок, а остальные находятся в активном резерве.

Вариант 2. В ядерных силах – 2000 боезарядов: 1400 единиц стратегического ядерного оружия в модифицированной оперативной готовности и 600 единиц неразвернутого нестратегического ядерного оружия. Содержится в развернутом состоянии 700 единиц стратегического оружия, а остальное – в резерве.

Вариант 3. В ядерных силах – 1500 боезарядов: 1000 единиц стратегического ядерного оружия в модифицированной оперативной готовности и 500 единиц неразвернутого нестратегического ядерного оружия. При этом для осуществления ядерного сдерживания содержится в развернутом состоянии 500 боезарядов, а остальное находится в активном резерве.

Первый и второй вариант сокращений Москва и Вашингтон могли бы осуществить и без непосредственного подключения других ядерных государств к разоруженческому процессу. Наиболее предпочтительным представляется третий вариант, если исходить из серьезности намерений политического руководства России и США продвигаться к безъядерному миру. Однако он вряд ли может быть реализован без участия других государств, обладающих ядерным оружием, прежде всего – Китая.

При третьем варианте структурно СЯС России могут состоять из 270 МБР, оснащенных 540 боеголовками (270 развернутых, 270 в резерве), 8 ПЛАРБ с 128 БРПЛ и 280 боеголовками на них (140 развернутых, 140 в резерве) и 15 тяжелых бомбардировщиков с предназначенными для них 180 КРВБ.

Ядерное оружие, содержащееся в активном резерве, может быть взято из хранилищ и загружено на носители в течение периода от нескольких недель до нескольких месяцев (что нельзя сделать незаметно). Большую часть (до 80–85%) развернутого стратегического ядерного оружия допустимо содержать в пониженной готовности (с восстановлением ее через 24–72 часа).

При повседневной деятельности достаточно иметь две ПЛАРБ на боевом патрулировании в море в часовой готовности к пуску БРПЛ, оснащенных суммарно 70 боеголовками. В чрезвычайной ситуации еще две ПЛАРБ, находящиеся в базах и вооруженные 70 дополнительных боеголовок, могут быть выведены в море в течение нескольких часов. За 24–72 часа может быть восстановлена готовность 135 МБР с 270 боеголовками, а на все 15 тяжелых бомбардировщиков загружены 180 КРВБ. Таким образом, спустя 72 часа количество развернутого и готового к немедленному применению стратегического ядерного оружия у России достигнет 590 единиц. Этого вполне достаточно для адекватного реагирования на чрезвычайную ситуацию.

При затяжном кризисе или резком ухудшении геостратегических отношений между Россией и США или Китаем длящийся период в несколько недель или месяцев предоставил бы возможность привести в готовность все 1000 единиц оружия.

Способность СЯС России доставить к целям 1000 стратегических ядерных боезарядов создает угрозу нанесения неприемлемого ущерба для любого потенциального агрессора. Тем самым задача ядерного сдерживания гарантированно решается, если будут учтены высказанные выше соображения относительно неядерных стратегических вооружений.

Исходя из реалий, Россия может ограничить свой ядерный арсенал «потолком» в 1500 ядерных боезарядов в активном запасе – стратегические и нестратегические (тактические), развернутые и неразвернутые (складированные и предназначенные к выдаче в войска). Эти шаги могли бы быть предприняты в унисон с США при условии урегулирования проблем, которые связаны с развертыванием систем стратегической ПРО, высокоточными обычными вооружениями большой дальности и отказом от развертывания в космосе любых ударных систем.

Существующая высокая оперативная готовность к пуску стратегических ядерных ракет России и США создает неоправданный риск и порождает недоверие между этими странами. Невозможно ныне представить ситуацию, когда Россия или США вдруг решились бы нанести упреждающий ракетно-ядерный удар в отношении другой стороны. Для этого просто нет мотивации. Поэтому готовность к пуску ядерных ракет может и должна быть снижена и приведена в соответствие с новыми военно-политическими реалиями. Если даже пойти на такой шаг, как перевод всех ядерных ракет России и США в пониженную готовность, то от этого способность Москвы и Вашингтона осуществлять ядерное сдерживание не пострадает, поскольку у других ядерных государств в перспективе отсутствует мотивация к внезапному ядерному нападению на Россию или США.

Обладание Россией нестратегическим ядерным оружием рассматривается ее военно-политическим руководством как важнейший фактор обеспечения сдерживания на региональном уровне других государств (коалиции государств) от попыток разрешения возникающих противоречий с Российской Федерацией военными средствами, а в случае развязывания агрессии – для ее отражения (прекращения) без тех катастрофических последствий, которые присущи применению стратегического ядерного оружия. Такой подход к роли и значимости нестратегического ядерного оружия обусловлен произошедшими изменениями соотношения военных потенциалов не в пользу России на всех стратегических направлениях, усугубленными ослаблением сил общего назначения Вооруженных сил Российской Федерации. Поэтому в отличие от США, которые не испытывают потребности в сдерживании своих соседей, Россия не может отказаться от нестратегического ядерного оружия.

Вместе с тем в современных реалиях имеющийся у России арсенал нестратегического ядерного оружия является избыточным (по оценке, активный запас российского нестратегического ядерного оружия составляет порядка 2000 единиц). Его можно уменьшить примерно до 500 единиц, избавившись полностью от тех типов ядерного оружия, которые утратили свою военную значимость (боеголовки зенитных ракет, глубинные бомбы, мины), и сократив количество тактических авиационных ядерных ракет и бомб. Этого количества нестратегического ядерного оружия вполне достаточно для осуществления регионального ядерного сдерживания. При крупномасштабном вооруженном конфликте, который маловероятен, но все же возможен, России в любом случае придется опираться в обеспечении своей военной безопасности на весь ее ядерный арсенал.

Российско-американские договоренности по сокращению ядерного оружия не могут быть достаточными для поддержания военно-стратегического баланса, если мы принимаем «широкое» определение стратегической стабильности, которое, с одной стороны, должно учитывать неядерные стратегические системы, а с другой – многополярный характер современного мира. На устойчивость баланса в мире будет оказывать сдерживание милитаризации космоса и развития кибернетического оружия. Поддержание стратегической стабильности в многополярном мире в XXI веке потребует новых усилий для устранения угроз, возникающих в этих сферах военного соперничества.

Preserving Ukraine’s Independence, Resisting Russian Aggression: What the United States and NATO Must Do

By: Steven Pifer, Strobe Talbott, Ambassador Ivo Daalder, Michele Flournoy, Ambassador John Herbst, Jan Lodal, Admiral James Stavridis and General Charles Wald

February 2015

Источник: http://www.brookings.edu/research/reports/2015/02/ukraine-independence-russian-aggression

Скачать полный текст

«Preserving Ukraine’s Independence, Resisting Russian Aggression: What the United States and NATO Must Do» is a project of The Brookings Institution, The Atlantic Council, and The Chicago Council on Global Affairs, which argues for greater U.S. leadership in ending the conflict in Ukraine and Russian involvement in the region. The report, authored by eight former senior U.S. diplomatic and military officials, urges the United States and NATO to bolster Ukraine’s defense and deter further Russian aggression by providing military assistance to Ukraine—including lethal defensive assistance.

The report is informed by and summarizes discussions in January with senior NATO officials in Brussels and senior Ukrainian civilian and military officials in Kyiv and at the Ukrainian “anti-terror operation” headquarters in Kramatorsk, in eastern Ukraine.


• The White House and Congress should commit serious funds to upgrade Ukraine’s defense capabilities, specifically providing $1 billion in military assistance this year, followed by an additional $1 billion each in the next two fiscal years;

• The U.S. government should alter its policy and begin providing lethal assistance to Ukraine’s military and;

• The U.S. government should approach other NATO countries about also providing military assistance to Ukraine.

The focus of this assistance should be on enhancing Ukraine’s defensive capabilities, including by providing counter-battery radars to pinpoint the origin of long-range rocket and artillery strikes, unmanned aerial vehicles (UAVs), electronic counter-measures for use against opposing UAVs, secure communications capabilities, armored Humvees and medical support equipment. In addition, it should include lethal defensive capabilities, especially light anti-armor missiles.

The report’s authors collectively urge the Obama administration and NATO member governments to move rapidly and implement the aforementioned recommendations. They write,“President Putin may hope to achieve glory through restoring, through intimidation and force, Russian dominion over its neighbors. But a peaceful world requires opposing this through decisive action.”

The eight distinguished foreign policy practitioners and scholars who contributed to this report include:

Ambassador Steven Pifer, Senior Fellow, the Brookings Institution, and former U.S. Ambassador to Ukraine

Strobe Talbott, President, the Brookings Institution, and former Deputy Secretary of State

Ambassador Ivo Daalder, President, the Chicago Global Affairs Council, and former U.S. Permanent Representative to NATO

Michele Flournoy, Chair, Center for a New American Security, and former Under Secretary of Defense

Ambassador John Herbst, Director, Dinu Patriciu Eurasia Center, the Atlantic Council, and former U.S. Ambassador to Ukraine

Jan Lodal, Distinguished Fellow and former President, the Atlantic Council, and former Principal Deputy Under Secretary of Defense

Admiral James Stavridis, Member of the Board, the Atlantic Council, Dean, Fletcher School of Law and Diplomacy, Tufts University, and former Supreme Allied Commander Europe

General Charles Wald, Member of the Board, the Atlantic Council, and former Deputy Commander, U.S. European Command

Obama the Carpenter

The President’s national security legacy

Michael O’Hanlon, May 2015

The Brookings Institution

Источник: http://www.brookings.edu/research/reports2/2015/05/obama-carpenter-national-security-legacy-ohanlon

By the standards he has set out for himself, President Barack Obama’s foreign policy has fallen considerably short of expectations and aspirations. By the standards of his critics, of course, the performance has been even worse—with the American commander-in-chief now accused of fecklessness and irresoluteness as global crises multiply on his watch. Even two of his former secretaries of defense have written fairly harsh verdicts on what they saw while serving in his administration.

Gauged by more reasonable and normal standards, however, Mr. Obama has in fact done acceptably well. Both his critics and his defenders tend to use unrealistic benchmarks in grading his presidency. If we use the kinds of standards that are applied to most American leaders, things look quite different.

I do not mean to overstate. Obama’s presidency will not go down as a hugely positive watershed period in American foreign policy. He ran for election in 2007 and 2008 promising to mend the West’s breach with the Islamic world, repair the nation’s image abroad, reset relations with Russia, move toward a world free of nuclear weapons, avoid «stupid wars» while winning the «right war,» combat climate change, and do all of this with a post-partisan style of leadership that brought Americans themselves together in the process.[i] He ran for reelection in 2012 with the additional pledges of ending the nation’s wars and completing the decimation of al Qaeda. Six years into his presidency, almost none of these lofty aspirations has been achieved.[ii] There has not been, and likely will not be, any durable Obama doctrine of particular positive note. The recent progress toward a nuclear deal with Iran, while preferable to any alternative if it actually happens, is probably too limited in duration and overall effect to count as a historic breakthrough (even if Obama shares a second Nobel Prize as a result).

But the harsh verdict of many of the president’s critics as well as his supporters goes too far. Most of today’s problems were not Obama’s creations. Others were mishandled, but generally in ways that could have been far worse. He also managed to avoid a second great recession.[iii]

Most of all, Obama has been judicious on most key crises of the day. His caution and care have been notable—and underrated. He has sometimes taken the notion of strategic restraint too far, as with a premature U.S. military departure from Iraq, excessive nervousness about any entanglement in Syria’s civil war, and ongoing plans for a complete military withdrawal from Afghanistan next year. But Obama’s discipline has often been quite wise and quite beneficial to the nation, especially in regard to Russia, China, and Iran. As his presidency begins to wind down, the country’s fundamentals of national power as measured by economic growth, high-technology, industrial entrepreneurship and productivity, fiscal and trade deficits, and military power are generally no worse and in some cases modestly better than when he entered the White House.

A more thorough assessment of Obama’s foreign policy legacy requires an issue-by-issue examination of the most important foreign policy matters of the day, a task to which I turn below.

Obama’s no-drama strategy

The lofty goals have proved elusive. Barack Obama may not be able to heal the planet, rid the Earth of nuclear weapons, or stop the oceans’ rise as his signature legacies.

But, in fact, there is a strategy, even if it is often implied more than accurately stated, and even if it falls short of the president’s own preferences of what writers and historians might say about his two terms in office. It is more mundane but nonetheless important. Obama is attempting to be strategic in the most literal and relevant senses of the word—defining priorities and holding to them, even when that makes him appear indifferent or indecisive in response to certain types of crises or challenges. Yet he has shown himself willing to employ significant amounts of force when persuaded that there is no alternative. Often, he has made mistakes along the way—not least in his non-intervention in Syria, his premature departure from Iraq, his plans to pull entirely out of Afghanistan, and his failure to help piece Libya back together after the 2011 NATO-catalyzed conflict that overthrew Moammar Gadhafi. But the basic effort to be patient and careful in the employment of American national power, especially military power, has been quite reasonable.

Consider especially the big issues, where by my count he is doing reasonably well on three of the top four:

The Asia-Pacific rebalance

The so-called pivot or rebalance to the Asia-Pacific, a centerpiece of President Obama’s first-term foreign policy in particular, has been generally very sound. Indeed, it enjoys a remarkable degree of bipartisan support. Obama’s theory of the case here is that a reaffirmation of America’s enduring commitment to Asia is strategically wise—especially in light of China’s rise, but also considering India’s dynamism, other countries’ economic progress, and North Korea’s dangerous ways. The fact that it is a long-term, patient policy designed to shape a key region rather than respond to a specific crisis means it often fails to make headlines. But that fact does not lessen its importance.[iv]

There is a «Where’s the beef?» question associated with the rebalance. It is modest in most of its characteristics. Thus, it does not deserve the other name occasionally given to it—the pivot. The military centerpiece of the rebalance is a plan for the U.S. Navy to devote 60 percent of its fleet to the broader region by 2020, rather than the historic norm of 50 percent. But that is 60 percent of what is now a smaller Navy than before. So the overall net increase in capacity for the region is quite modest (indeed, some of those ships may wind up deploying to the Persian Gulf rather than to the Asia-Pacific). The economic centerpiece of the rebalance, the Trans-Pacific Partnership trade deal, is now being actively pursued by the Obama administration—but it may or may not prove achievable at home or abroad.

That said, the rebalance is a smart way to reassert U.S. interests in the region, reassure allies, recognize the importance of new players like India, and remind China and North Korea that Washington is paying attention to what is happening there. It is a signal of commitment without going so far as to be needlessly provocative. It provides a welcome antidote at least rhetorically and diplomatically to what had been a sustained American obsession with the Middle East for the previous decade. And while some of his cabinet secretaries may have lost a bit of focus on the region, Obama himself got there twice in 2014 and conducted a good summit with Chinese President Xi Jinping in Beijing in November of that year. China’s ongoing assertiveness, particularly in the South China Sea, is concerning. But it does not threaten vital U.S. interests severely enough to warrant a forceful American military response; Obama’s approach of monitoring, working calmly with regional allies, and making Beijing know there could be some proportionate price to pay for excessive pushiness strikes the right balance.

Russia and UkraineIn 2014, Russia invaded and annexed Crimea. It then stoked and aided an insurgency in eastern Ukraine by pro-Russia separatists that continues to this day. Putin’s goals are unclear. Is he trying to chop away gradually at Ukraine’s territory, challenge and embarrass NATO, ensure that Ukraine never joins NATO by creating a «frozen conflict» that he can always rekindle, or simply improvise in some silly game of geopolitics more evocative of the 19th century than the 21st?

Regardless, it’s hard to blame Obama for this behavior, any more than one should blame George Bush for Putin’s attack on Georgia in 2008. Neither Georgia nor Ukraine is part of the NATO alliance, whose members the United States is sworn to defend. So the failure to deter the conflict is hard to lay at Obama’s doorstep. Obama’s approach to handling the Ukraine crisis—make Putin pay an economic price for what he has done, while signaling that the United States and its allies can increase the economic costs further if need be—strikes a good balance between indifference and risky escalation over a less-than-crucial national security matter.

Obama has resisted arming Ukraine to date, recognizing that Russia enjoys escalation dominance in the region. Thus, any American move could simply elicit a greater and stronger Russian counterplay. Obama is under increasing bipartisan pressure to do more as of this writing in the spring of 2015, and if the latest ceasefire collapses, odds seem fairly high that he may rethink his current approach. But so far, the strategy has had a solid logic.

Obama’s theory of the case has been to keep the crisis in perspective, work closely with European allies, employ significant but non-military instruments of national power in response to Russia’s aggressions, and provide off-ramps for Putin at every turn. This strategy is reasonable, even if it lacks a clear endgame, and even if it remains a work in progress.


On Iran, President Obama has sought to use various “smart sanctions” and patient diplomacy to induce Tehran to agree to a deal on its nuclear programs. As of Spring 2015, he appears to have a good chance of success. Obama’s theory of the case here also begins with an appreciation of the power of economic tools of statecraft, together with an awareness of the pitfalls of the use of military force to prevent the Islamic Republic from gaining a nuclear weapon.

The Iran effort represents the culmination of a decade of applying the economic screws against Tehran—first by George Bush and then by Barack Obama—through a creative international sanctions campaign. The approach has involved traditional measures applied via U.S. law or U.N. Security Council resolution, as well as new and “smarter” sanctions against certain individuals within Iran or certain special sectors of the economy.[v]

Obama has made two key mistakes on Iran. First, he failed to give the Bush administration and Republicans in general, enough credit for the overall approach. His predecessor was the one who first opted for trying to use economic rather than military power to address Iran’s nuclear aspirations, and if the Obama administration had framed the talks as a bipartisan accomplishment, domestic support for this policy might have increased.

Second, Obama did not try hard enough to make the deal of indefinite duration. He should have tried to keep the world’s other powers aboard an approach that would make all key elements of the nuclear deal of much longer duration as a condition for comprehensive sanctions relief. That might not have worked, but should have been attempted. So the prospective nuclear deal will be only a marginal accomplishment, if it sticks, but still will be preferable to the use of force or to the continued course of gradual nuclear buildup that Iran had previously been on.

ISIL and the broader Middle East beyond IranIn regard to the rest of the Middle East beyond Iran, unfortunately, Obama’s disciplined approach has often failed him, and his critics have a stronger case. Luckily, he has begun to make amends in regard to Iraq, and one hopes that there will be further headway in his remaining year and a half in office.

On Iraq, at least, Obama has had a relatively good last year. U.S. and coalition airstrikes have limited ISIL’s progress. Washington has successfully coaxed Iraqis to replace Prime Minister Nouri al-Maliki with a new leader, Prime Minister Haider al-Abadi. Obama has overcome his allergy to Iraq and redeployed nearly 3,000 American military personnel to help rebuild and retrain the Iraqi army as it prepares a general counteroffensive.

But the ascendance of ISIL was partly a result of America’s complete military departure from Iraq in 2011—a decision that was largely Obama’s choosing, even if the Iraqis also had an important hand in the outcome.[vi]That exit deprived Washington of leverage over Maliki as he pursued an increasingly sectarian agenda. It further deprived the United States of intelligence on the state of Iraq’s military and on the preparations ISIL was making in 2013 and early 2014 to mount an attack in the country’s Sunni heartland. Moreover, for all the progress since June of 2014, the prognosis for Iraq is uncertain. ISIL’s days in control there are probably numbered, but the process of driving it out may rely so heavily on Iranian-sponsored Shia militias that the seeds will be planted for future worsening sectarian conflict.

As troubling as the situation is in Iraq, it is far worse in Syria. There, the theory of the case has failed utterly. The hands-off approach Obama chose in 2011–12, when he opted not to provide any significant military help to the opposition, has clearly fallen short. Contrary to initial expectations, Bashar al-Assad is still in power, with firm backing from Moscow, Tehran, and Lebanese Hezbollah—and Russia has shown no serious interest in helping push Assad out of office through its influence with Damascus. More than 200,000 Syrians are dead and an astronomical 12 million displaced from their homes. ISIL has become the strongest element of the anti-Assad movement. Moderate factions are largely displaced, fractured, or decimated. Or they have joined with the al-Nusra Front, an al Qaeda affiliate, out of the simple desire to survive on the battlefield (ensuring that they will not receive U.S. weapons and thereby further continuing the downward spiral).

The United States needs a serious, sustained program to strengthen the moderate factions of the Syrian insurgency. It needs to get off the fence on providing arms to groups that may have some shady members and questionable connections because, this far into the war, there are few saints left in Syria. No-fly zones and limited numbers of U.S. special forces on the ground in certain relatively safe parts of the country may prove necessary as well, in what could be viewed as an «ink spot» strategy designed to defeat ISIL while limiting Assad’s control in many other parts of the country. But Obama seems to have little appetite for this or any other new approach.

Libya has been a major disappointment, as Obama himself has conceded, even if the stakes there are much lower. The real issue in regard to Libya is not Benghazi. Four Americans were tragically killed there, and it was no one’s finest hour. But charges that the Obama administration launched a major conspiracy to cover up what had really happened simply fail to hold water. Beyond the human tragedy, the strategic consequences for the United States of that terrible night in Libya in September of 2012 were modest. The real problem, rather, is not Benghazi but the anarchy that resulted from Gadhafi’s overthrow. The country is now in chaos; there is no effective central government; ISIL and affiliates are gaining influence and control. The United States and allies need to deal with this through a much more muscular NATO effort to train and equip new Libyan security forces—though that task is now harder than it would have been in 2011 or 2012. A similar morass now confronts the United States and international community in Yemen, even if the path to that crisis has been different, and less of Obama’s direct doing.

In Egypt, there are big problems as well, though of a different type. The United States has lurched from one policy to another. And at this point, Washington’s coddling of the new strongman, Abdel Fattah al-Sisi, has gone too far. In the same country where Obama gave a moving and inspiring speech in June 2009 about the need, among other things, for Arab political reform, Washington has fallen back on cynicism. The United States has gotten in bed with a new autocrat, failing to convey any sense of conditionality in its aid or security cooperation with Cairo. The poor turnout in the May 2014 Egyptian presidential elections should remind Americans that, even if Sisi is a necessary and lesser evil right now, the country still badly lacks a political system that reflects the aspirations and expectations of the Egyptian people.

What to do? It is hard to say at this point. But something closer to the old Turkish model, in which the military enforced reasonable limits on political discourse and otherwise tried to stay out of the fray as much as possible, would be preferable to what Sisi appears to be doing now. American influence and aid policies need to seek to promote a more inclusive Egyptian political system in the future, not simply fall back on old habits that predate Tahrir Square.

And finally, there is Afghanistan. Although it is far removed from the Arab world in most ways, Afghanistan is still important in the broader war on terror. Here, President Obama’s plan to pull out all U.S. combat forces by the end of 2016 makes little sense. It not only introduces huge anxiety into a fragile Afghan nation that has been at war for a generation and that has just navigated a difficult democratic transition of power. But it also deprives the United States of operational bases from which to carry out possible strikes against future al Qaeda, ISIL, and other extremist targets in South Asia. There is no viable alternative location from which to monitor and if necessary attack America’s enemies throughout the Afghan-Pakistani Pashtun belt.

To his credit, Obama has gone slow on Afghanistan overall, and avoided any precipitous plan for departure. He has shown considerable commitment. But now he risks losing his cool at a crucial juncture. Obama has confused the need to limit America’s overseas military engagements—a worthy goal—with his desire to end the Afghan war next year. That latter objective is unattainable, since the war as well as terrorism’s enduring threat in the region will continue whether the United States remains or not.

American foreign policy is not in systemic crisis

Barack Obama has had a serious, strategic approach to managing American foreign policy for most of his presidency. Despite raising hopes too high for a transformation of global affairs early in his tenure, despite the distractions of huge adoring crowds, a premature Nobel Peace Prize, and the occasional Hail Mary letter to an Iranian leader, Mr. Obama has maintained discipline in his conduct of U.S. foreign affairs, keeping a clear sense of priorities and avoiding the all-powerful temptation to “do something” whenever and wherever trouble brews abroad. Yet he has been far from a peacenik. He has employed force robustly at times. He has also managed to keep the U.S. military strong, at roughly the size and the readiness standards he inherited, despite being buffeted by fiscal crises at home to go with foreign policy crises abroad.

All that said, Obama’s strategy of restraint has often been mistakenly applied. He left Iraq too soon, ignored the requirements of stabilizing post-Gadhafi Libya, and encouraged the overthrow of Assad in Syria but then unwisely placed his hopes almost exclusively in the Arab Spring and a Geneva-based peace process to achieve the task. He failed to come up with any big, bold diplomatic ideas that might have helped solve a major crisis—such as a new security architecture for Europe that might help point a path toward an ultimate resolution of the Ukraine crisis, or a vision for a confederal Syria that might be more realistic than the current U.S. approach of insisting that Assad go while doing little to achieve that objective. Obama’s promise to get all operational U.S. military units out of Afghanistan before he leaves the White House puts his own pursuit of a historical legacy ahead of the nation’s security needs.

As the presidential race of 2016 heats up, there is ample room for debate about the foreign policy legacy of Barack Obama. In the meantime, there is much that Mr. Obama himself should try to correct so as to leave the nation safer and to place his successor in a stronger position. But none of this should proceed from the premise that American foreign policy, because of the policies of Obama, is in systemic crisis. It is not.


[i] See Martin S. Indyk, Kenneth G. Lieberthal, and Michael E. O’Hanlon, Bending History: Barack Obama’s Foreign Policy (Brookings, 2012).

[ii] For a good analysis of many of the players in what became, in the second term, most of the president’s inner circle, see James Mann, The Obamians: The Struggle Inside the White House to Redefine American Power(Viking, 2012).

[iii] See for example, Alan S. Blinder, After the Music Stopped: The Financial Crisis, the Response, and the Work Ahead (Penguin Press, 2013).

[iv] See for example, Jeffrey Bader, Obama and China’s Rise: An Insider’s Account of America’s Asia Strategy(Brookings, 2012).

[v] See Kenneth Katzman, “Iran Sanctions,” Congressional Research Service, Washington, D.C. (April 21, 2015), available at https://fas.org/sgp/crs/mideast/RS20871.pdf.

[vi] Michael R. Gordon and Bernard E. Trainor, The Endgame: The Inside Story of the Struggle for Iraq, from George W. Bush to Barack Obama (Pantheon Books, 2012), pp. 666-671.


Пентагон рвется на восток

Военные чиновники поведали законодателям о необходимости противодействовать Кремлю

Владимир Иванов
Обозреватель «Независимого военного обозрения»


Источник: http://nvo.ng.ru/realty/2014-04-25/1_pentagon.html?print=Y

По утверждению лидеров Пентагона, дестабилизируя обстановку на Украине и присоединив Крым, Россия, действующая в полном несоответствии с нормами международного права, создает огромную угрозу мировой и региональной безопасности. Сложившаяся ситуация требует существенных корректировок парадигмы отношений Кремля и Белого дома. Руководство МО США настаивает на том, что украинский кризис не был инициирован Америкой, ее европейскими союзниками и партнерами. Главным виновником происходящего высшие чины военного ведомства, как и политики Вашингтона, считают российское руководство, которое, по их заявлениям, стремится реализовать свои интересы в этой стране и осуществить захват суверенных украинских территорий. Кремль, полагают американские военные, должен в полной мере заплатить за проводимую им политику.

8 апреля в комитете по вооруженным силам Палаты представителей (КВСПП) американского Конгресса прошли слушания под названием «Военные действия России и их стратегические последствия». Мнение руководства Пентагона по украинской проблеме на слушаниях изложили помощник министра обороны по вопросам международной безопасности Дерек Чоллет и директор по стратегическим планам и политике Объединенного комитета начальников штабов (ОКНШ) вице-адмирал Фрэнк Пендолф.

В своем разговоре с парламентариями высокопоставленные чиновники МО и ОКНШ дали оценку якобы силовым намерениям российского правительства по разрешению украинского кризиса, а также показали, какие меры предпринимает военное ведомство в условиях реализации Белым домом украинского сценария.


Как отметил Чоллет, незаконная военная интервенция России бросает «вызов Америке и ее видению Европы как свободной и мирной части планеты». Действия Москвы, по его глубокому убеждению, ведут к нарушению сложившейся системы безопасности европейских государств, подрывают стабильность границ стран – членов НАТО и дестабилизируют обстановку в мире в целом.

С самого начала развития кризисной ситуации на Украине Вашингтон продемонстрировал свою полную поддержку ее переходному правительству. Белый дом дал гарантии союзникам и партнерам США в Европе по обеспечению их безопасности и предотвращению военной угрозы со стороны России, а также принял меры по противодействию якобы противоправным действиям Кремля в этом регионе и по свертыванию политического, экономического, военного и научного сотрудничества с РФ. В достижении целей реализации каждого из этих трех направлений, как подчеркнул помощник главы Пентагона, Министерство обороны играет важнейшую роль.

Акции по стабилизации ситуации на Украине военно-политическое руководство США проводит в тесном сотрудничестве со многими организациями, включая Международный валютный фонд, ООН, Европейский союз и «большую семерку». Все действия США направлены на преодоление Украиной переходного периода и возникших экономических трудностей, а также на демонстрацию того, что международное сообщество твердо стоит на позициях поддержки новых властей Киева. Наиболее важным знаком такого сотрудничества является намерение МВФ предоставить Украине кредит в 18 млрд долл. на восстановление ее экономики. Белый дом, ЕС и Мировой банк в дополнение к финансовой поддержке Киева со стороны МВФ предпринимают ряд действий, направленных на обеспечение развития экономики страны, продвижение демократии и ликвидацию в максимальной степени ее зависимости от России.

МО США находится в постоянном контакте с нынешним руководством Украины, тщательно рассматривая его просьбы о военной помощи, расставляя на свои места приоритетность поступающих запросов и давая Киеву соответствующие гарантии по выполнению обязательств, взятых на себя Белым домом. При этом, по словам Чоллета, Америка не намерена предпринимать какие-либо действия, которые могут привести к росту военного противостояния с Россией на территории Украины. Здесь нельзя не отметить, что пока вся помощь Пентагона Украине свелась только к поставке 300 тыс. сухих пайков, которых украинской армии, состоящей из 130 тыс. военнослужащих, может хватить всего на двое-трое суток и то, если каждый солдат и офицер будут съедать лишь по одному пайку в день.

В настоящее время высокопоставленные чины Министерства обороны США ведут непрерывный диалог с лидерами военного ведомства Украины по самым различным вопросам. Министр обороны США Чак Хейгел находится в постоянном телефонном контакте со своим украинским коллегой. Недавно представители Пентагона и МО Украины провели двусторонние консультации, которые ранее были запланированы на конец мая с.г. На этой встрече были рассмотрены не только проблемы возникшего кризиса, но и определены направления сотрудничества в военной области в среднесрочной и долгосрочной перспективе. Стороны пришли к соглашению об активном использовании Украиной международных институтов системы обучения и подготовки военнослужащих, о рассмотрении вопросов использования военной финансовой помощи в изменившихся условиях, о пересмотре совместных целей по дальнейшему укреплению оборонительных возможностей Киева и развитию его системы профессионального военного образования.

В поддержку инициатив США по укреплению ВС Украины выступили их союзники по НАТО. Они предложили более активно привлекать украинские ВС к участию в учениях альянса, пригласили военных лидеров страны к проведению мероприятий по военному строительству блока и выдвинули ряд конкретных программ по развитию боевых возможностей национальных оборонных структур Украины.

Чоллет заявил, что в направлении обеспечения безопасности европейских стран и сдерживании ВС России американское военное ведомство предприняло ряд важных шагов. В частности, в Литву было дополнительно направлено 6 тактических истребителей F-15, а в Польше было размещено 12 многоцелевых истребителей F-16 и около 200 инструкторов, которые должны обеспечить подготовку польских военнослужащих к обслуживанию американской авиационной техники. В эту страну в ближайшее время будет направлено три транспортных самолета C-130, которые должны обеспечить ротацию дислоцированных в ней воинских контингентов США.

В марте этого года в акваторию Черного моря прибыл американский эсминец УРО «Тракстан», который, по некоторым данным, покинул его акваторию накануне прихода другого корабля этого типа, «Дональд Кук», оснащенного системой противоракетной обороны «Иджис». По официальной версии Пентагона, оба корабля вошли в Черное море для проведения совместных учений с румынскими и болгарскими ВМС и флотами ряда других стран НАТО, корабли которых тоже находятся в Черном море.

Кроме того, военное руководство НАТО разработало новые маршруты полетов самолетов ДРЛОиУ системы «АВАКС» в воздушном пространстве Румынии и Болгарии. В настоящее время специалисты МО США рассматривают вопрос об организации их дозаправки в воздухе.

Пентагон предпринимает и определенные действия по повышению обороноспособности ряда европейских стран, не входящих в НАТО. Так, например, недавно с руководством Республики Молдова, на территории которой находятся воинские контингенты РФ, формально выполняющие миротворческие функции, но на самом деле активно поддерживающие, как постоянно бубнит Вашингтон, сепаратистов Приднестровья, Белый дом и военные лидеры США провели консультации по вопросу более широкого взаимодействия. На встрече был обсужден вопрос реализации совместных с США программ по укреплению безопасности молдавских границ. Аналогичную работу по расширению военного сотрудничества МО США ведет и с правительством Грузии.

Как уже отмечалось, третьим направлением деятельности, осуществляемой руководством Белого дома в отношении украинской политики Кремля, являются мероприятия по взысканию с него «реальной платы» за проводимую политику. По заявлению представителя МО США, военная составляющая операции Москвы по присоединению Крыма была хорошо спланирована и эффективно реализована, а ее исполнители реально получали все виды необходимой поддержки как с территории полуострова, так и непосредственно из России. Подобные действия потребовали от Соединенных Штатов и стран Запада, как объявил представитель Пентагона, энергичного и скоординированного ответа. США уже предприняли все необходимые меры для дипломатической изоляции РФ.

Чоллет уведомил членов КВСПП, что в настоящее время в связи с кризисом на Украине его ведомство приостановило военное сотрудничество с Россией в ряде областей, включая проведение совместных учений, двусторонних встреч и запланированных совместных конференций, а также отменило визиты кораблей ВМС США в российские порты. По такому же пути пошли союзники и партнеры Америки. Правда, при этом министры обороны и страны НАТО оставили в неприкосновенности существующие каналы взаимодействия с Москвой, по которым могут вестись переговоры о стабилизации обстановки на Украине.

Хотя США не хотят вступать в конфронтацию с Россией, ее деятельность в Европе и в Евро-Азиатском регионе, подчеркнул военный чиновник, и складывающаяся ситуация в целом требуют от военного руководства Америки пересмотра планов обеспечения военного присутствия в Европе, размещения там воинских контингентов в будущем, проведения совместных учений и организации эффективного обучения военнослужащих стран НАТО взаимодействию в новых условиях. Он напомнил парламентариям слова военного министра Хейгела, который недавно заявил, что основные цели и задачи атлантического союза остаются без изменений, однако Пентагон «рассмотрит новые пути сотрудничества и повышения возможностей и боеготовности ВС альянса».


Директор по стратегическим планам и политике ОКНШ вице-адмирал Пендолф, в свою очередь, заявил, что «захват Крыма Россией» является «вопиющим нарушением международного права» и вновь ставит Европу под «угрозу внешней агрессии» со стороны Кремля, как это было до распада СССР. Своими действиями, объявил адмирал, Москва «отодвинула назад многие десятилетия международного прогресса».

Военные круги США и лидеры Североатлантического союза полностью поддержали реакцию Пентагона на противозаконную интервенцию РФ. Пендолф подчеркнул, что американское военное ведомство оказало необходимую поддержку Украине путем предоставления материальной помощи ее правительству и проведения консультаций по вопросам обеспечения обороноспособности. Пентагон предложил Киеву расширенную помощь по подготовке и обучению украинских военнослужащих. Вице-адмирал также заявил, что МО США в соответствии с действующими договоренностями отправило в некоторые страны Балтии и в Польшу подразделения ВВС, увеличило число патрульных полетов военной авиации в воздушном пространстве Румынии и Польши и направило несколько боевых кораблей в акваторию Черного моря. Кроме того, военное ведомство приостановило двустороннее сотрудничество с МО РФ.

В своем выступлении представитель ОКНШ говорил не только об украинской проблеме, но также затронул и общие вопросы развития ВС РФ общего назначения, которые, как на грани истерики постоянно трубят Вашингтон, многие американские политики и члены ЕС, Кремль намерен ввести на Украину и уничтожить ее новое правительство.

На пике холодной войны, заявил вице-адмирал Пендолф, СССР был реальным противником Запада в глобальном масштабе. Его военная машина была самой реальной угрозой демократическим странам. Под ружьем стояли миллионы военнослужащих. Советская армия была вооружена огромным количеством танков, самолетов и кораблей, а также имела весьма мощную разведку и разветвленную техническую систему сбора разведданных.

После распада Советского Союза в 1991 году военный арсенал России пришел в полный упадок. Недостаточное финансирование ВС привело к их деградации и существенному снижению уровня их боевых возможностей. С приходом к власти Владимира Путина вывод российской армии из кризисного состояния и ее модернизация стали главными приоритетами военной деятельности Кремля. «Вторжение России в Грузию в 2008 году» выявило целый ряд недостатков в военном строительстве, что привело к росту ассигнований на развитие ВС РФ.

Новые подходы российского правительства к развитию ВС дали некоторые положительные результаты. Численность российской армии была сокращена, а ее подразделения стали более мобильны и боеспособны. Расширились, по оценкам директора по стратегическим планам и политике ОКНШ, возможности и возросла боеготовность подразделений видов и родов войск ВС, а их элитные подразделения стали более качественно подготовлены и оснащены. В настоящее время войска России используют более эффективные формы и методы проведения совместных операций.

МО РФ провело ряд мероприятий по структурному преобразованию в войсках, что позволило усовершенствовать систему военного планирования, провести интеграцию воинских контингентов, обеспечить эффективное перемещение войск и их разведывательную поддержку, а также повысило качество управления в тактическом звене.

Москва внесла ряд изменений и в свои доктринальные документы, сделав особый акцент на повышение мобильности войск, использование сил специального назначения и ведение информационной и кибернетической войн. Руководство МО также ввело в практику войск проведение внезапных учений. Учения этого рода, о которых не сообщается задолго до их проведения, имеют двоякое назначение. Они позволяют быстро проверить уровень боевой готовности войск и создать некоторую стратегическую неопределенность для вероятного противника, то есть не позволяют противоборствующим сторонам оценить вероятность и сроки перехода войск от решения учебных задач к ведению реальных наступательных операций.

Пендолф заявил, что на современном этапе Россия имеет военную силу, значимую только в контролируемых ей регионах. «Сегодня Россия является региональной державой, которая может направлять свои ВС только на соседние страны, поскольку она обладает очень ограниченными возможностями силового воздействия в глобальном масштабе», – отметил представитель ОКНШ. Здесь уместно вспомнить, что президент США Барак Обама в своей заключительной речи на прошедшем совсем недавно международном саммите по ядерной безопасности в Гааге, подразумевая украинские события, назвал Россию региональной державой, «которая угрожает некоторым своим соседям». Он также подчеркнул, что «это не проявление силы, а проявление слабости». Глава Белого дома заявил, что Америка не собирается воевать с русскими. «Но это не значит, что Россия не будет изолирована. Россия сегодня намного более изолирована, чем пять лет назад во время войны с Грузией», – констатировал президент США.

Адмирал также подчеркнул, что сегодня российские войска имеют очень неравномерный уровень профессиональной подготовки. Одни подразделения имеют высокий уровень подготовки, а вот военнослужащим других подразделений требуется еще много учиться. Российские войска, по словам Пендолфа, поражены коррупцией и не имеют необходимого МТО и ВВТ, а многие объекты военной инфраструктуры в значительной мере износились и устарели. Причем ограничения в финансировании, демографические и социальные проблемы создают существенные трудности в проведении военной реформы.

Напротив, по словам Пендолфа, ВС США поддерживаются в состоянии готовности к решению самых различных задач в любых регионах планеты. Боевая готовность постоянно заменяющих друг друга подразделений поддерживается на необходимом и достаточном уровне. Контингенты американских войск входят в состав объединенных сил НАТО. Кроме того, военнослужащие Пентагона действуют и в рамках других объединений.

Как сказал директор, «трудно предсказывать военные цели России» в отношении Украины. Однако совершенно ясно, что на ее восточных границах Кремль сосредоточил значительное количество войск. Этот факт очень беспокоит все государства региона и за его пределами. Поэтому Пентагон вместе с европейскими странами очень внимательно следит за всеми перемещениями российских воинских контингентов вблизи Украины.

Он также отметил, что недавно провел беседу с командующим ВС США в Европе и ВГК ОВС НАТО генералом Филипом Бридлавом, который подготовил свои предложения по дальнейшему усилению блока НАТО в Европе. Рекомендации, конкретное содержание которых известно только в общих чертах, касаются вопросов интенсификации процесса проведения военных учений блока, развертывания в районах передового базирования контингентов ВС США в Европе со всем необходимым вооружением, а также наращивание военного присутствия НАТО на морских, воздушных и сухопутных ТВД этого региона.



Практически сразу же после слушаний председатель КВСПП Джон Маккейн направил президенту США открытое письмо с рекомендациями о преодолении кризиса на Украине, которое сопровождалось и секретным вариантом пожеланий парламентариев. Под этими посланиями стоят подписи всех семи председателей подкомитетов, входящих в эту парламентскую структуру, контролирующую Пентагон.

Законодатели утверждают, что практически «война России с Украиной уже началась». Они считают, что «наступило время прекращения разговоров о такой возможности и пора начинать действовать в соответствии с реальными обстоятельствами». Парламентарии указали в послании президенту, что в решении украинской проблемы Европа неизбежно встанет в один строй с Америкой и что «наступило время для демонстрации» этого единства. Бездеятельность Белого дома в противодействии Кремлю только играет на руку Путину и делает весьма вероятным наращивание агрессивных действий России все более вероятным направлением развитием событий на Украине.

В письме также говорится, что глава Белого дома должен без всякого промедления дать необходимые указания министру обороны о повышении степени боеготовности американских войск в Европе, включая развертывание сил передового базирования и подразделений сил быстрого реагирования. По мнению законодателей, отказ федерального руководства от подобных действий может свести на нет все дипломатические усилия США и их союзников по мирному разрешению украинского кризиса и приведет только к его дальнейшей эскалации. Нельзя не отметить, что в настоящее время американский воинский контингент на территории европейских стран, вооруженный самым современным оружием, представляет довольно внушительную силу. Его численность – около 67 тыс. человек.

13 апреля с.г. Маккейн, выступая в программе американского телеканала CBS «Лицом к лицу», заявил, что Белый дом, в связи с ростом напряженности на юго-востоке Украины, должен предоставить в распоряжение ее правительства все необходимые современные вооружения и разработать новый пакет экономических санкций, ограничивающих сферы деятельности российского руководства. По мнению председателя КВСПП, ужесточение правил экономических взаимоотношений Америки и России может оказать существенное влияние на экономическое положение последней, поскольку РФ, как довольно грубо выразился парламентарий, имеющий ярко выраженный антироссийский настрой, является всего лишь «бензоколонкой, замаскированной под страну».

По словам Маккейна, события, происходящие в настоящее время в юго-восточных регионах Украины, являются результатом отсутствия какой-либо действенной реакции американского правительства на присоединение Крыма к России. Он утверждает, что все действия Кремля в отношении Крымского полуострова были вполне предсказуемы, и уверен в том, что на современном этапе все дальнейшие действия Москвы в проблемных регионах Украины тоже можно вполне предугадать.

Конгрессмен рассказал и о том, что много раз обсуждал политическую ситуацию на Украине с ее нынешним правительством. Он сделал акцент на том, что правящие круги этой страны считают, что Америка просто бросила их на произвол судьбы, поскольку не видят никакой помощи со стороны США в разрешении наращивающегося конфликта.

Маккейн также объявил, что сегодня наиболее эффективным курсом действий Белого дома он считает поставку Украине каких-либо легких вооружений, чтобы она была в состоянии противостоять российской агрессии. Кроме того, законник утверждает, что глава Белого дома не только не оказал необходимой помощи Украине, но даже не поддержал ее морально.

Как показывает практика, сегодняшние действия Вашингтона в Европе, в связи с украинским кризисом, во многом соответствуют пожеланиям законодателей. Не отстает от своего хозяина и руководство НАТО. Хотя генеральный секретарь блока Андерс Фог Расмуссен и другие лидеры этой организации неоднократно заявляли, что руководство Североатлантического альянса считает дипломатические акции единственным путем стабилизации ситуации на Украине, сегодня оно с подачи своего заокеанского главы продолжает наращивать военный потенциал в этом регионе. В частности, США и другие страны НАТО отправляют свои боевые корабли и самолеты к российским границам. Но это, по словам главы альянса, еще далеко не все, что намерено предпринять его военное руководство.

16 апреля на заседании Совета ЕС, на котором украинский кризис и возникающие проблемы обеспечения безопасности в Европе обсуждали министры обороны стран, входящих в НАТО, его генеральный секретарь объявил, что руководство блока приняло согласованное решение о проведении необходимых мероприятий по укреплению европейской безопасности. Он, правда, не озвучил каких-то конкретных планов наращивания военного потенциала объединенных сил НАТО. Но совершенно очевидно, что продвижение блока на восток, поближе к России, будет проходить в точности по американскому сценарию, который деятели Пентагона обрисовали на прошедших слушаниях в КВСПП.

Кризис на Украине стал большим подспорьем для США и лидеров НАТО. До сих пор его военная начинка имела весьма условный характер. Существование объединенных ВС блока было, мягко говоря, не совсем оправдано, поскольку с распадом СССР с театров возможной войны ушел главный противник Запада. Но вот забурлила Незалежная, и у альянса появилась хотя бы какая-то причина бороться с военной угрозой. Вашингтон снова нарисовал образ главного врага Европы, с которым надо сражаться не на живот, а на смерть. Кроме того, держатель натовского «общака» теперь получил некоторые аргументы в выдвижении требований к увеличению взносов своих пайщиков в военную кассу НАТО, основной вклад в которую сегодня делает Америка.

Украина и американская ПРО

Эксперты рекомендуют США пересмотреть планы продвижения РЛС на Восток

Владимир Иванов
Обозреватель «Независимого военного обозрения»


Источник: http://nvo.ng.ru/armament/2014-04-18/8_ukr_usa.html

Вхождение Крыма в состав России, которое Америка и большая часть ее союзников, невзирая ни на какие международные нормы и даже простую логику, считают незаконным, и нестабильность в восточных и южных областях Украины, ориентированных на Россию и не желающих подчиняться фашиствующему правительству Незалежной, могут оказать самое непосредственное влияние на реализацию планов Белого дома в отношении развития европейского эшелона американской системы противоракетной обороны (ПРО). По мнению экспертов независимого американского фонда «Наследие» (Heritage Foundation), являющегося одним из мозговых трестов Пентагона и разрабатывающего рекомендации по вопросам военного строительства, сложившаяся ситуация требует основательного пересмотра подходов военно-политического руководства США к строительству системы европейской ПРО (ЕвроПРО).

Как считают специалисты Фонда, военная политика Белого дома в сложившихся обстоятельствах не обеспечивает стратегический ракетный баланс с Российской Федерацией. Кроме того, Кремль, утверждают американские аналитики, ясно демонстрирует готовность применять силу при угрозах, возникающих на государственных границах России, и при проведении акций по противодействию национальным интересам Америки военными средствами. В связи с этим, полагают американские эксперты, Вашингтону с целью обеспечения защиты Америки, ее союзников и партнеров необходимо и дальше расширять свою ПРО.


В настоящее время Россия прилагает самые большие усилия по развитию своих стратегических ядерных сил (СЯС) со времен окончания холодной войны. Кроме того, в соответствии с планами Кремля в ближайшие шесть лет на совершенствование систем противоракетной и противовоздушной обороны будет израсходовано около 55 млрд долл. При том что США планируют тратить на эти цели только 8 млрд долл. в год.

В настоящее время, по оценкам американских экспертов, на межконтинентальных баллистических ракетах СЯС РФ установлено более 1400 боеголовок. Каждая из этих ракет может достичь территории США за 33 минуты. Министерство обороны России также продолжает проводить мероприятия по модернизации баллистических ракет среднего радиуса действия, что, по мнению администрации Белого дома, является нарушением двухстороннего «Договора о запрещении баллистических ракет средней и малой дальности», который Москва и Вашингтон подписали в 1987 году. Эти ракеты, по убеждению американских экспертов, представляют весьма значительную угрозу для безопасности союзников и партнеров Соединенных Штатов на территории Европы.

Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности наложил запрет на все американские и советские баллистические и крылатые ракеты наземного базирования с дальностью от 500 до 5500 километров. Когда в июне 1991 года срок сокращения по договору закончился, было уничтожено 846 американских и 1846 советских ракет вместе с их пусковыми установками и другим оборудованием. Строгие меры контроля выполнения пунктов этого соглашения легли в основу положений, включенных в Договор о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ-1) от 1991 года.

В 2009 году администрация Белого дома с целью улучшения отношений с Москвой отменила двухэтапный план Джорджа Буша по развертыванию противоракетных установок в Польше и размещению на территории Чехии современной радиолокационной станции Х-диапазона. Данная станция осуществляет обнаружение, сопровождение, распознавание и выделение атакующих целей, селекцию боевых блоков в составе элементов сложной баллистической цели, а также наведение противоракет на отобранные объекты, являющиеся реальными целями, подлежащими уничтожению.

Взамен плана Буша по созданию европейской ПРО американское военно-политическое руководство предложило четырехэтапный план разработки и развертывания РЛС и пусковых установок системы ПРО, который получил название «Европейский поэтапный адаптивный подход» (European Phased Adaptive Approach – EPAA).

Решение о создании европейской ПРО было принято членами блока НАТО в ноябре 2010 года на саммите в Лиссабоне. Создание этой системы планируется завершить в 2020 году. Первая фаза этого плана фактически была уже завершена, когда в Средиземном море заступил на боевое дежурство американский крейсер УРО «Монтеррей», вооруженный системой ПРО «Иджис» и ракетами-перехватчиками.

На втором этапе реализации этого плана, который должен быть завершен в 2015 году, в Турции и Болгарии будут установлены противоракетные РЛС. Кроме того, в этот период в СВ США должны начаться поставки зенитных ракетных комплексов THAAD системы ПРО на ТВД, которые предназначены для перехвата головных частей баллистических ракет на завершающем этапе среднего участка траектории полета и при подлете к цели. Эти комплексы позволят, по мнению американского руководства, обеспечить защиту войск США и их союзников, а также городов и важных объектов от баллистических ракет как малой дальности, так и большой дальности.

Все мероприятия третьего этапа должны быть закончены к концу 2018 года. На данном этапе предполагается развертывание наземного варианта оборудования системы «Иджис» в Польше и завершение модификации этой системы в Румынии, что, по мнению Пентагона, позволит следить практически за всей территорией Европы. США на этом этапе намерены также развернуть космическую систему точного слежения PTSS (Precision Tracking Space System) и систему инфракрасного обнаружения воздушного базирования ABIR (Airborne Infrared). Эти системы, по оценкам американских экспертов, смогут одновременно отслеживать до нескольких сотен ракет. Кроме того, количество кораблей с системой «Иджис» в боевом составе американского флота должно увеличиться до 43 единиц.

На четвертом этапе противоракетного плана Вашингтона, который должен был быть полностью завершен в 2020 году, предполагалось развертывание противоракет SM-3 Block IIB, способных перехватывать баллистические ракеты малой и средней дальности и межконтинентальные баллистические ракеты. Однако в прошлом году Белый дом по политическим и экономическим соображениям отменил практическую реализацию данного этапа.


Действия России на Украине и их геополитические последствия, утверждают американские эксперты, требуют новых оценок планов строительства европейской системы противоракетной обороны, исследования вопросов по ее дальнейшему совершенствованию и изучения расширения ее функциональных возможностей. По мнению военных и гражданских специалистов США, размещение радиолокационной станции Х-диапазона в Европе может существенно повысить обороноспособность союзников и партнеров Соединенных Штатов в Европе и на Ближнем Востоке, а также обеспечит более высокий уровень защиты США от ракетных ударов, которые могут быть нанесены по их континентальной части.

Действия Кремля на современном этапе, подчеркивают американские эксперты, также указывают на крайнюю важность поддержания необходимого финансирования программ развития систем и средств американской системы ПРО. В настоящее время бюджет Управления противоракетной обороны Министерства обороны США, ответственного за создание и закупку соответствующих систем и средств для борьбы с ядерной угрозой, составляет менее 1,5% всех ассигнований, выделяемых Пентагону на военное строительство. С учетом того, какой ущерб в материальных и людских ресурсах могут нанести Америке ракетно-ядерные удары потенциальных противников по ее территории, вложения в систему ПРО, считают американские военные аналитики, на современном этапе являются в высшей степени эффективными.

По их мнению, Соединенным Штатам прежде всего необходимо создать многоуровневую, эффективную и действенную систему противоракетной обороны, способную поражать все летящие в сторону США баллистические ракеты, включая отражение залповых ракетно-ядерных ударов, которые способна нанести по американской территории Россия. При необходимости оптимального расходования финансовых ресурсов в условиях бюджетных ограничений наиболее эффективным средством решения задач противоракетной обороны являются, по утверждению американских военных экспертов, ракеты-перехватчики космического базирования.

Здесь нельзя не отметить тот факт, что еще полтора года назад на московской конференции по ПРО занимавший тогда пост начальника Генерального штаба ВС РФ генерал армии Николай Макаров заявил, что Россия может принять решение о нанесении упреждающих ударов по объектам европейской ПРО. «С учетом дестабилизирующего характера системы ПРО, а именно: создания иллюзии нанесения безнаказанного разоружающего удара, решение об упреждающем применении имеющихся средств поражения будет приниматься в период обострения обстановки», – подчеркнул тогда генерал армии Макаров.

Следующим шагом на пути совершенствования ЕвроПРО должно стать развертывание в одной из стран НАТО радиолокационной станции Х-диапазона, которую ранее предполагалось разместить в Чехии. Данная РЛС, как утверждается, позволит существенно расширить возможности американской континентальной системы противоракетной обороны.

По мнению американских специалистов, Вашингтон должен официально объявить Москве, что «стратегическая стабильность» больше не является основным фактором в развитии российско-американских отношений, поскольку Россия весьма активно интенсифицирует процессы модернизации своих ядерных вооружений и увеличивает финансирование программ развития технологий противоракетной обороны. При этом руководство Белого дома, считают те же эксперты, должно официально указать Кремлю на исключительно оборонительный характер своих стратегических ядерных сил, а также отметить ту важнейшую роль, которую играет система противоракетной обороны в реализации такого подхода.

Специалисты фонда «Наследие» полагают, что ухудшение отношений России с Украиной и отделение от нее Крыма потребуют основательного изменения подходов Белого дома к развитию европейской системы противоракетной обороны. Они особо подчеркивают тот факт, что если Белый дом не обратит должного внимания на рост угрозы со стороны Российской Федерации, то Америка может впоследствии заплатить непомерную цену за неадекватное отношение федерального правительства и законодателей к происходящим сегодня процессам роста российского военного потенциала и повышения агрессивности кремлевских лидеров.


Мнения специалистов американского фонда придерживаются также и некоторые ведущие американские парламентарии, отставные высокопоставленные военные и отдельные бывшие политические деятели. Все они предлагают нынешней администрации Белого дома предельно ужесточить свою позицию по отношению к России и пересмотреть свое отношение к отмененным планам строительства объектов системы противоракетной обороны в Польше и Чехии.

В частности, бывший известный политик Дик Чейни в марте текущего года заявил представителям американских СМИ, что «существуют военные варианты решения украинской проблемы без введения войск в Крым».

«Мы можем вернуться назад и восстановить программу развития ПРО, которая была закрыта. Эта программа должна была быть реализована в Польше и Чехии. Обама отменил ее, чтобы успокоить Владимира Путина», – заявил Дик Чейни. Напомним, что данная программа была принята во время правления президента Джорджа Буша-младшего, когда сам Чейни занимал пост вице-президента в администрации Белого дома и являлся одним из главных инициаторов реализации указанной программы.

Строительство шахтных пусковых установок для ракет-перехватчиков системы ПРО практически сразу же после начала работ в 2009 году было прекращено. Это было связано с тем, что президент США Барак Обама стремился наладить отношения с российским руководством, которое категорически возражало против размещения указанных объектов американской системы противоракетной обороны рядом с границами Российской Федерации. Наступившее же в результате улучшение отношений между США и Россией позволило Белому дому в 2010 году заключить новый двухсторонний «Договор о сокращении и ограничении стратегических наступательных вооружений», получивший название СНВ-3. Этим договором предусматривалось сокращение межконтинентальных баллистических ракет, систем их пуска и количества боевых частей, состоящих на вооружении обоих государств.

Председатель Комитета по бюджету Палаты представителей американского Конгресса, республиканец Пол Райан, выступавший вместе с Чейни перед журналистами, тоже заявил, что в свете украинских событий Вашингтону необходимо еще раз досконально пересмотреть свою политику в области развития ПРО в Европе.

«Я полагаю, что нам просто необходимо повторно рассмотреть программу строительства ПРО, сказал конгрессмен журналистам. – По моему мнению, если президент Обама сам решит еще раз рассмотреть данную программу, то это будет очень хорошим сигналом. Я думаю, что вам следует в мягких тонах показать американской и мировой общественности, что пересмотр планов строительства ПРО является не чем иным, как наивным принятием желаемого за действительное».

Официальный же представитель Управления противоракетной обороны Министерства обороны США Рик Ленер рассказал прессе, что Белый дом вместо предыдущего плана строительства наземных объектов системы ПРО разработал план поэтапного развертывания РЛС системы «Иджис» морского базирования в прилегающих к Румынии и Польше морских акваториях, а также размещение наземного варианта данной системы на территориях указанных стран в 2015 и в 2018 годах. Он не коснулся различных мнений экспертов по данному плану, однако отметил, что работы по строительству объектов наземного варианта системы «Иджис» в Румынии уже начались. Ленер также официально объявил, что береговой вариант данной системы будет готов к использованию к концу 2015 года. По его словам, в ближайшие три-четыре месяца испытания данной системы противоракетной обороны будут проведены на Гавайях. В румынском варианте системы «Иджис» будут использоваться ракеты-перехватчики SM-3 IB, а с территории Польши межконтинентальные баллистические ракеты противника будут уничтожаться противоракетами SM-3 IIA, имеющими большую дальность и большую мощность, чем их предшественницы – ракеты SM-3 IB.

Как подчеркнул Ленер, в отличие от ракет SM-3 шахтные ракеты-перехватчики, которые планировалось разместить в Польше, способны уничтожать межконтинентальные баллистические ракеты, находящиеся в космосе на средней части своей траектории полета. «Эти ракеты предназначены для поражения межконтинентальных баллистических ракет, которые могут появиться у Ирана и Северной Кореи, в то время как ракеты береговых систем «Иджис» могут поражать баллистические ракеты только ближней и средней дальности», – отметил представитель Управления противоракетной обороны МО США.

В свою очередь, вице-президент Лексингтонского института доктор Даниэль Гор отмечает, что ракеты-перехватчики шахтного базирования способны уничтожать межконтинентальные баллистические ракеты противника, летящие со скоростью более 27 тыс. км/ч. По его мнению, запрет Белого дома на строительство шахтных установок ПРО в Польше был обусловлен многими факторами. Прежде всего это было продиктовано необходимостью улучшения отношений с Россией и подписанием договора СНВ-3. Во-вторых, эксперты администрации президента считали, что береговая система «Иджис» вполне способна обеспечить противодействие региональным ракетным угрозам. В определенной мере решение о прекращении строительства шахтных установок было обусловлено убежденностью специалистов Вашингтона в том, что в ближайшее время Тегеран просто не способен создать межконтинентальную баллистическую ракету для нанесения ударов по территории США и будет иметь на вооружении только баллистические ракеты, которые могут угрожать лишь европейским странам НАТО и государствам Ближнего Востока. По мнению администрации Белого дома, противоракетная оборона континентальной части США будет полностью обеспечена системами ПРО, базирующимися на Аляске и в Калифорнии. В частности, в прошлом году Пентагон объявил, что количество шахтных установок на этих базах ПРО в ближайшее время возрастет с 33 до 44 единиц.


Гор также заметил, что Белому дому необходимо возобновить программу исследований и разработок по созданию ракеты SM-3 IIB, которая сможет уничтожать межконтинентальные баллистические ракеты самой различной мощности. Данная программа была закрыта «в угоду президенту РФ Владимиру Путину», поскольку Кремль был категорически против создания системы ПРО в Европе.

Интересно, что недавно посол Украины в Минске Михаил Ежель заявил: возможность размещения на Украине американской ПРО в обмен на получение Киевом финансовой помощи от США является предметом переговоров, которые якобы могут состояться между Киевом и Вашингтоном уже в недалеком будущем. Однако министр иностранных дел России Сергей Лавров, подводя итоги переговоров со своим испанским коллегой Хосе Мануэлем Гарсиа-Маргальо, 3 апреля с.г. подчеркнул, что заявления о возможности размещения американской системы ПРО на Украине являются спекуляцией. «Я не слышал этого заявления, но если это так, то мы видим очередной пример того, как при полном попустительстве наших западных партнеров те, кто сейчас заседает в Верховной Раде, пытаются спекулировать на отношениях между РФ и Западом, пытаются обострять эти отношения, надеясь в мутной воде чего-то там поймать», – процитировало слова министра агентство ИТАР-ТАСС. Лавров назвал подобную политику украинских властей «крайне несерьезной» и выразил надежду, что западные коллеги России «прекрасно понимают всю эту игру».

Правда, в январе текущего года заместитель генерального секретаря НАТО Александр Вершбоу пригласил Россию присоединиться к строительству системы ПРО НАТО в Европе. Данный шаг, по его словам, мог бы позволить повысить безопасность России и стран НАТО. «Я по-прежнему верю, что наше сотрудничество по ПРО может изменить правила игры в отношениях Россия–НАТО», – заявил Вершбоу в своем выступлении в Университете Тель-Авива. «Я все еще надеюсь, что Россия может присоединиться к нам в этом предприятии, таким образом повысив свою безопасность и безопасность стран НАТО», – подчеркнул заместитель генерального секретаря Североатлантического альянса, отметив также, что «если эта возможность будет упущена, НАТО продолжит разработку тех возможностей, которые считает необходимыми для того, чтобы противостоять растущей ракетной угрозе».


Организованный Соединенными Штатами и Евросоюзом государственный переворот на Украине, непосредственное участие в котором принимали сотрудники ЦРУ, представители Государственного департамента США и члены неправительственных организаций, обошлись Вашингтону в общей сложности в 5 млрд долл. Об этом в своем выступлении в Национальном пресс-клубе в Вашингтоне 13 декабря прошлого года объявила помощник государственного секретаря США Виктория Нуланд. Однако, по мнению российских и зарубежных экспертов, эта сумма в десять раз меньше, чем Америка, Евросоюз и многочисленные зарубежные фонды истратили на дестабилизацию ситуации на Украине и на приход к власти коричневых представителей украинского общества. Кроме того, специалисты считают, что Соединенные Штаты уже заработали на новой оранжевой революции около 500 млрд долл., что в 100 раз превышает расходы федеральной казны, хотя мало кто может сказать, какие именно доходы Америки входят в означенную сумму.

Главной целью этой акции Америки, ее союзников по НАТО и ЕС, как считается, было разрушение суверенитета Украины, подчинение ее правительства Вашингтону и Брюсселю и размещение у границ России новых военных баз Пентагона, что находится в соответствии с активно реализуемой американским военным ведомством концепцией передового базирования. Военные базы США, утверждают российские эксперты, могут в таком случае приблизиться к границам России почти на тысячу километров.

Однако США пока не добились желаемого результата. Вхождение Крыма и Севастополя в состав Российской Федерации стало костью в горле администрации Белого дома и руководства НАТО. Теперь боевые корабли ВМС США, вооруженные многофункциональной боевой информационно-управляющей системой «Иджис», не смогут в случае необходимости базироваться в Севастополе, как на то рассчитывали американцы, а военный потенциал Крыма с российской стороны теперь будет существенно увеличен. Недавно на селекторном совещании в Национальном центре управления обороной глава Министерства обороны России генерал армии Сергей Шойгу заявил, что Генеральный штаб ВС РФ уже разрабатывает план деятельности военного ведомства на период до 2020 года по обеспечению безопасности Российской Федерации на территории Крымского федерального округа.

Правда, здесь следует отметить, что Вашингтон не только в экономическом и политическом, но и в военном смысле все же сумел добиться для себя определенных положительных результатов. В частности, руководство Украины заморозило военно-техническое сотрудничество с Россией, которое в ряде областей, прежде всего в ракетостроении, космосе и в производстве авиационных двигателей, было весьма объемным, значительным и важным для обеих сторон. И хотя это в какой-то мере может ослабить военный потенциал Российской Федерации, но не в той степени, в какой этого хотели бы Соединенные Штаты. Российское руководство уже предпринимает меры по ликвидации последствий решения украинской администрации, и в ближайшее время российский оборонно-промышленный комплекс будет в состоянии самостоятельно решать задачи, которые ранее возлагались на украинскую оборонку. А вот последняя от этого решения получит настолько серьезный удар, что вряд ли сможет оправиться. В конечном итоге это еще больше усилит экономический кризис и повысит социальную напряженность в стране.

В заключение следует отметить, что развертывание системы противоракетной обороны США в Европе является одной из самых главных и трудно решаемых проблем в отношениях Кремля и Белого дома. Но ни Вашингтон, ни Пентагон пока никак не комментируют пожелания некоторых политиков и законодателей об изменении планов строительства объектов системы ПРО в Европе. Какие шаги предпримут американские политики и военные в этом направлении в связи с изменением ситуации на Украине и включением Крыма в состав Российской Федерации, покажет только время.