Архив метки: Пентагон

First Things First for Future Defense Strategy

Mr. Nathan P. Freier, Ms. Laura McAleer

May 27, 2015

Источник: http://www.strategicstudiesinstitute.army.mil/index.cfm/articles/First-things-first-for-future-defense-strategy/2015/05/27

The Department of Defense (DoD) will face a dramatic and sustained transition period over the next decade. At no other time in recent memory have American defense strategists faced such a dizzying and complex array of challenges like those which they will be required to direct their attention, energy, and resources toward in the coming years. It is frankly impossible to overstate the scale and complexity of the decisions that they will be required to make. This degree of uncertainty and complexity makes the task of deliberately charting a responsible way ahead that much more difficult and urgent.

In the wake of 15 years of persistent combat operations, senior defense leaders will need to repurpose institutions and capabilities for use against a wider range of 21st century threats and challenges. They will have to do so with fewer aggregate forces and resources, more top-down constraints on their use, less clarity of overall purpose, and no bipartisan consensus on either the most compelling threats or the most appropriate responses to those threats. These factors support calls for top to bottom adaptation within DoD.

Resetting DoD to secure at-risk interests effectively will most certainly require a new set of governing “first principles,” since little about the current environment conforms well to the traditional defense playbook. These foundational assumptions will need to focus the enterprise on the most salient and durable characteristics of the decisionmaking and operating environments, while providing a reasoned road map for future requirements, operational priorities, and risk.

One constant amidst the dynamism, volatility, and hazards of the contemporary landscape is a bipartisan commitment to an outward-looking and activist defense of core interests. In all cases, whether or not there is broad agreement on the specifics, that commitment includes an explicit interest in maintaining robust military capabilities that as a rule collectively contribute to conflict prevention, reliable and timely military responses to crises, and durable results across the widest possible range of contingency events. In the end, senior defense leaders want agile military tools at their disposal that demonstrate the requisite competencies and depth of capabilities for assigned missions. They also want some confidence that those tools can deliver on time and at acceptable cost, regardless of operational conditions.

Three tangled, yet distinct, threat vectors make doing this an especially nettlesome challenge. Understanding and socializing these trends within DoD will play an essential role in defining the right first principles for 21st century defense. While precise prediction is a fool’s errand in defense planning, these three foundational trends present U.S. defense planners with a reasonable template for future decisionmaking. Albeit imperfect, they may nonetheless be the best available pacers for a risk informed defense strategy.

The first and perhaps most obvious among the vectors is the rise of a militarily capable revisionist power that increasingly presents a credible alternative to U.S. leadership in the Indo-Asia-Pacific region. China’s provocative regional ambitions increasingly put it at odds with the United States in the vast region stretching from the Indian Ocean through the western Pacific and northeast Asia. Escalating regional tensions put both U.S. partners and fence-sitting third parties in the middle of an uncomfortable tug-of-war between two competing giants. Further, China’s distinct interest in actively countering U.S. power projection capabilities hazards triggering a high-end arms race reminiscent of the Cold War. We are entering dangerous times in the western Pacific for sure. Therefore, offsetting increased U.S. vulnerability there is and should remain a high priority for DoD.

Traditional security competition with our likeliest near-peer rival cannot, however, be DoD’s only priority effort. A second contemporary threat vector emerges from so-called “gray zone” actors. “Gray zone” competitors employ sophisticated hybrid combinations of capabilities and methods to encroach on important U.S. interests without decisively breaching unmistakable redlines. In short, “gray zone” competitors are skillfully “pushing our buttons” in ways that fail to conform to preferred U.S. military countermeasures.

In Europe, for example, a worrisome unease has settled in. Russia is incrementally advancing an obvious counter-Western agenda, adversely manipulating local political outcomes on its periphery by combining high politics, resource intimidation, political subversion, and proxy conflict. What we do not yet know is whether increased Russian activism is a sign of growing asymmetric strength or profound fear, weakness, and internal fragility. Both scenarios are equally bad.

Likewise, Iran employs its own unique high-low brand of “gray zone” competition as it simultaneously employs legitimate international engagement with harmful regional activism. While it appears to be negotiating a responsible nuclear accord with the P-5+1, it also actively exploits sectarian fissures region-wide through the same brand of subversion, intimidation, and proxy resistance exhibited by the Russians in Europe. Additionally, it has recently engaged in overt harassment of commercial shipping, raising the potential for miscalculation and escalation. Iran’s overall regional endgame is somewhat uncertain. However, strengthening its position at the expense of its regional and extra-regional rivals is a reasonable opening hypothesis. The Russian and Iranian brand of hybrid competition defies long-held defense convention and, thus, requires fresh ideas to combat it effectively.

Finally, in a wide swath of the Islamic world stretching through North Africa, across the traditional Middle East, and well into South Asia, we are seeing traditional authority structures disintegrating into violent seizures of civil disorder and conflict. Terrorism is one by-product of this trend. However, terrorism is neither the only nor the most important one. Perhaps more troubling than the pop-up extremism likely to emerge from any revolutionary change in the region is the persistent, contagious, and profoundly disruptive instability within countries and between peoples occurring in its wake. So far, the darkest manifestations of the at-first benign Arab Spring respects neither established political boundaries nor the virtue of deliberate political reform.

Thus, in somewhat rapid order, governments and the governed across the region are increasingly at odds over political primacy in an environment where hyperconnectivity, confessional identity, religious radicalism, and prolific violence have proven bankable currency for greater influence. New sources of extremism and the atomization and proliferation of armed conflict are local symptoms of a broader viral malady that increasingly undermine hopes for a stable transition to a more responsible regional order. Ignoring the potential for the worst security outcomes in the greater Middle East is a luxury DoD can ill-afford, and attention to it will require more creativity than a more robust counterterrorism program.

Each vector by itself harbors significant implications for the defense establishment, and all present immediate, compelling, and persistent dilemmas for DoD strategists. Though each is a distinct and definable challenge now, they are all also emblematic of the worldwide strategic and operational future of DoD. There may, for example, be other great power competitors on the horizon who generate niche asymmetries to limit U.S. freedom of action; time will tell. Further, following the Iranian and Russian lead, new challengers may opt to fight in the “gray,” employing ambiguous methods to achieve unambiguous benefits vis-à-vis the United States. Finally, American strategists might be well advised to consider prolific Middle Eastern instability as the leading indicator of systemic and networked resistance to the established order elsewhere.

Any one of these discrete challenges could, through overcommitment, dangerously consume the limited resources that U.S. strategists have at hand. Unfortunately, all of these challenges manifest themselves in knotted combinations that eschew simple categorization and, thus, dim the prospects for “one size fits all” defense optimization. For example, though clearly a traditional military power, China has skillfully entered the “gray zone” in the way it employs resources and capabilities to limit U.S. options. Likewise, while Russia and Iran are pre-disposed to indirect pressure, they possess just enough traditional military capability to threaten unacceptable costs in an open conflict with the United States. Finally, violent devolution in the Middle East occurs alongside old world power politics pitting the United States, Israel, and the Gulf against Iran.

Invariably, planners are likely to get the particulars about future conflict wrong. Further, with new vulnerabilities in space, cyberspace, and the electromagnetic spectrum, even straight forward defense challenges will manifest in less bounded ways. We can identify, plan for, and build against a divinable set of competing and irreducible macro trends. We suggest DoD start with these three to lay a foundation for a 21st century defense strategy that minimizes the likelihood for disruptive surprise.

U.S. needs larger Army, not a smaller one

By Timothy M. Bonds and Michael Johnson

September 9, 2015

Источник: http://www.armytimes.com/story/opinion/2015/09/09/commentary-us-needs-larger-army-not-smaller-one/71590176/

Last year, the Pentagon proposed significant reductions in the size of the Army active and reserve components. But with the global threat landscape ever evolving, the proposed cut to the Army is a decision the nation may well come to regret. We will attempt to explain why.

The latest Quadrennial Defense Review (QDR), released in March 2014, proposed cutting the Army’s end strength from 570,000 active component soldiers to 450,000; the Army National Guard from 358,000 to 315,000; and the Army Reserve from 205,000 to 195,000. These force reductions would be even greater if additional spending cuts are mandated through sequestration, which could kick in next year.

The Department of Defense said in issuing the QDR that it could cut troop strength without compromising its pillars of protecting the homeland, building global security and projecting power when necessary. But meeting these commitments in today’s world has proven a challenge, one that will be made even more daunting by a smaller Army.

In the 17 months since the QDR was issued, new threats have emerged and old ones have worsened. Among them are the Russian invasion of Ukraine and its implications for the NATO Baltic states, the potential for provocations or collapse of the nuclear-armed regime in North Korea, and the rise of the Islamic State group in Syria and Iraq. These and other global challenges could threaten regional stability and national security if the United States is not prepared to prosecute robust military responses.

For example, how would the United States respond if Russia were to take the same course in the Baltics it has taken in its illegal occupation of Crimea? Against currently stationed forces, the Russian Army could reach the Baltic capitals within a matter of days, leaving the United States with few choices — all bad ones at that.

The president could seek to negotiate a Russian withdrawal, but that would risk fracturing NATO if negotiations and sanctions dragged on for months or years. Or the United States could launch a counteroffensive to retake NATO territory against a nuclear-armed Russia. This option would be particularly dangerous because the Russians would have time to prepare their defenses, and their military doctrine reserves the right of first-use of nuclear weapons to defend their territory from attack; and Russia would almost certainly claim conquered Baltic territories as their territory. Making this even more difficult would be the necessity of attacking Russian forces in cities with large civilian populations of NATO allies.

However, these difficult choices could be avoided by putting sufficient forces in the Baltics to strengthen deterrence by denying Russia a quick fait accompli. This would require that the United States and NATO place armored brigades in each of the Baltics, along with other U.S. and NATO quick-response forces before a war started. If the Russians attacked anyway, an additional 14 brigades and their accompanying enabling forces — with perhaps six coming from the United States and eight from NATO allies, along with air and sea forces — would be needed to defeat and expel invading forces.

Similarly, a diminished U.S. military could be ill-prepared to respond to a North Korean artillery attack on Seoul or the collapse of the North Korean regime that would leave a large nuclear, chemical and biological program unsecured. An appropriate response would require U.S. forces to evacuate U.S. noncombatants and secure North Korean artillery and weapons of mass destruction. Doing so would require ground combat forces and engineering, logistics and other units to sustain operations.

To meet potential challenges in the Baltics and Korea while at the same time countering the existing terror threat posed by the Islamic State group and dealing with other problems that will doubtless emerge, the United States would need more troops, not less. In the event of conflict, in addition to maintaining the fiscal year 2015 troop levels, this would require lengthening combat tours to 18 to 24 months, making broad use of stop-loss and improving readiness. If the existing Army will be challenged to meet America’s current and potential future commitments, a smaller force would hardly be up to the task. This leaves the U.S. leaders with but two choices: limit responses to existing and emerging threats, or pause the current troop drawdown until known threats are more adequately addressed.

Limiting response capabilities would mean taking strategic risks. Fully engaging in the Baltics, for example, would leave the United States unprepared to quickly defeat aggression in Korea and vice versa. Taking such chances could provide adversaries an opportunity to commit aggression and cause U.S. allies to question U.S. reliability as an ally or partner.

A pause in the troop drawdown, meanwhile, would provide another 40,000 active and 20,000 reserve soldiers and could be paid for using Overseas Contingency Operations funding. When the threats have diminished, this funding could cease and the drawdown continue. Additional funding would be needed to ensure that this force is made ready and tested regularly, and that equipment is pre-positioned where needed.

The best alternative might be to increase the size of the Army to ensure it is capable of meeting known threats. But short of that, the United States should not go forward with force reductions at the risk of its stated security goals.

Россия и США на развилке

Сергей Рогов, Виктор Есин, Валентин Кузнецов, Павел Золотарев


Источник: http://nvo.ng.ru/realty/2013-08-02/1_rf_usa.html

«Дело Сноудена» в очередной раз продемонстрировало, насколько неустойчивым и уязвимым для внешних неконтролируемых факторов является нынешнее взаимодействие между Москвой и Вашингтоном. Между тем российско-американские отношения оказались на развилке.
17 июня с.г. состоялась встреча Барака Обамы и Владимира Путина на саммите «большой восьмерки». Два президента подписали несколько важных договоренностей, направленных на укрепление двусторонних отношений между Россией и США, которые пережили сложный период в 2012 году. По существу удалось выработать новую повестку после исчерпавшей себя «перезагрузки».
Приняты решения по дальнейшей институализации отношений между Москвой и Вашингтоном в рамках Президентской комиссии, созданной в 2009 году. Нельзя позволять сводить взаимодействие двух держав к «личной химии» двух президентов.
В частности, вопросы торговли и инвестиций теперь будут курировать вице-президент США и премьер-министр РФ. Это может дать серьезный импульс развитию двусторонней торговли и инвестиций, которые не соответствуют потенциалу двух стран. Экономические отношения должны стать опорой стабильных отношений двух стран в XXI веке, помочь преодолеть чрезмерную милитаризацию и идеологизацию отношений.
Вопросы «стратегической стабильности, международной безопасности и общих угроз для наших стран» будут рассматриваться в формате 2х2, то есть министрами иностранных дел и обороны. Видимо, четыре министра должны обсуждать не только такие проблемы, как Сирия (и Иран), но и военно-стратегические темы, включая противоракетную оборону, ядерное и высокоточное обычное оружие и другое. Кроме того, президенты поручили советам безопасности поддерживать регулярный диалог.
14 июня 2013 года в Вашингтоне было подписано соглашение о реформированной программе Совместного сокращения угрозы (программа Нанна-Лугара). Теперь американская сторона не будет финансировать уничтожение снимаемых с вооружения российских ракет. Бюджет Российской Федерации позволяет это сделать самостоятельно. Но сотрудничество в других областях будет продолжаться.
Владимир Путин и Барак Обама решили провести новый саммит 3–4 сентября с.г. в Москве. Конечно, наивно ожидать, что за оставшееся время удастся подготовить юридические соглашения по ПРО или ядерному оружию. Но договориться о формате и принципах новых официальных переговоров по этим вопросам представляется реальным.
19 июня с.г. американский президент Барак Обама объявил об изменениях в подходе США к применению ядерного оружия. Тем самым завершился продолжавшийся почти два года пересмотр американской ядернойстратегии. Хотя Обама упоминает провозглашенную им пять лет назад цель ядерного разоружения, в новом доктринальном документе «Доклад о стратегии применения ядерного оружия» подчеркивается, что в обозримом будущем США не отказываются от ядерного сдерживания. Однако вносятся серьезные коррективы, которые Пентагон должен осуществить в течение ближайшего года.
Во-первых, роль ядерного оружия в американской военной политике будет снижаться, сужаться до применения ядерного оружия сугубо «в чрезвычайных обстоятельствах для защиты жизненно важных интересов Соединенных Штатов и их союзников и партнеров». Что понимается под жизненно важными интересами – не поясняется. При этом подчеркивается, что США «не могут ограничить роль сдерживания только предотвращением ядерного нападения».
Во-вторых, предусматривается усиление роли неядерных средств в сдерживании неядерных атак. Очевидно, это относится к нападению с применением химического, биологического, кибернетического оружия, не говоря уже об обычных вооружениях.
В-третьих, Пентагон должен определить способы отказа от «запуска в условиях нападения», то есть от ответно-встречного удара, поскольку «риск внезапного разоружающего удара является все менее вероятным». При этом США сохраняют возможность произвести «запуск в условиях нападения».
В-четвертых, США будут добиваться «сохранения и укрепления стратегической стабильности как с Россией, так и с Китаем». Поэтому Вашингтон намерен сохранить ядерную триаду. Этот тезис заслуживает особого внимания, поскольку обычно говорилось о поддержании стратегической стабильности (по существу – взаимного гарантированного уничтожения) только с Россией. Готов ли Вашингтон согласиться на модель взаимного гарантированного уничтожения с Пекином?
В-пятых, США будут сохранять так называемый контрсиловой потенциал, то есть способность наносить удар по хорошо защищенным военным целям (таким как шахтные ПУ). Американские ядерные силы не переходят к так называемому противоценностному нацеливанию. При этом подчеркивается, что США не будут придерживаться «минимального сдерживания».
В-шестых, объявлено, что поддержание надежного стратегического сдерживания возможно при сокращении ядерных сил на треть по сравнению с уровнем нового Договора СНВ (1550 развернутых боеголовок). США намерены вступить в переговоры с Россией для достижения взаимных и контролируемых сокращений запасов стратегического и нестратегического ядерного оружия.
Как известно, новый Договор СНВ устанавливает для сторон потолки в 1550 «развернутых» ядерных боезарядов и 700 «развернутых» пусковых установок (ПУ) МБР и БРПЛ, а также тяжелых бомбардировщиков (ТБ). Общее же  количество «развернутых» и «неразвернутых» пусковых установок МБР и БРПЛ, а также ТБ не может превышать 800 единиц. По правилам засчета, установленным по Договору, за каждым ТБ засчитывается один боезаряд.
Согласно официальным данным, на 1 марта 2003 года у США имелось 1654 «развернутых» ядерных боезаряда и 792 «развернутые» пусковые установки МБР и БРПЛ, а также ТБ. Россия же находится на уровне, значительно уступающем потолкам нового Договора СНВ – 1480 «развернутых» ядерных боезарядов и 492 «развернутых» МБР, БРПЛ и ТБ.
По оценке СИПРИ, у США (с учетом фактической загрузки тяжелых бомбардировщиков, а не по правилам атрибуции, как это предусмотрено в новом Договоре СНВ) имеется 2150 развернутых боезарядов, у России – примерно 1800. В 2010 году администрация Обамы объявила, что ядерный арсенал США составляет 5113 «активных» боезарядов. По данным американских экспертов Роберта Норриса и Ханса Кристиансена, к 2013 году это количество сократилось до 4650 боезарядов. Это связано, в частности, с тем, что в прошлом году были сняты с вооружения примерно 320 ядерных КРМБ TLAM-N, а их боеголовки были деактивированы.
С 2015 года Пентагон планирует начать сокращение ПУ БРПЛ «Трайдент» на американских стратегических подводных лодках с 24 до 20, а количество «развернутых» МБР «Минитмен-3» будет сокращено до 400–420 единиц, чтобы уложиться в потолки, установленные новым Договором СНВ. Однако окончательный состав стратегических ядерных сил США пока еще окончательно не определен.
В общей сложности у США имеется 449 «развернутых» ПУ МБР и 108 «неразвернутых» ПУ МБР (57 «Минитмен-3» и 51 «Пискипер»), а также 232 «развернутых» ПУ БРПЛ и 104 «неразвернутых» ПУ БРПЛ. В море постоянно находится 8–9 американских стратегических подводных лодок. Из них 4–5 осуществляют боевое патрулирование в пределах досягаемости запланированных целей. Кроме того, у США имеется 111 «развернутых» и 24 «неразвернутых» ТБ.
В «Докладе о стратегии применения ядерного оружия» говорится о том, что «преимущество в неразвернутых вооружениях дает США способность произвести дозагрузку боеголовок в случае, если геополитические изменения потребуют скорректировать нашу оценку потребности в развернутых стратегических силах». Это можно истолковать как возможную реакцию, с одной стороны, на ускоренную модернизацию ядерных вооружений Китая, а, с другой, – на потенциальную возможность выхода России из нового Договора СНВ.
В недавно частично рассекреченном документе Министерства обороны США утверждается: «Американские ядерные силы имеют такой состав, который позволяет принимать во внимание любые возможные изменения конфигурации стратегических сил России в ходе выполнения нового Договора СНВ. В частности, это включает развертывание дополнительных стратегических боезарядов, количественно существенно превышающих уровень нового Договора СНВ, что не окажет никакого эффекта на потенциал гарантированного ответного удара США, на котором основывается наше стратегическое сдерживание. Следовательно, Россия не получит никаких существенных выгод в случае наращивания своих стратегических сил путем обмана или выхода из нового Договора СНВ. Это связано с обеспеченной живучестью запланированной структуры стратегических сил США, особенно благодаря ПЛАРБ «Огайо», которые постоянно находятся на боевом патрулировании. Кроме того, в ответ на нарушения России США могут провести дозагрузку дополнительных боезарядов на все составляющие своей стратегической триады.
Таким образом, у США имеется огромный возвратный потенциал, поскольку сокращения по новому Договору СНВ осуществляются в основном за счет разгрузки боеголовок с МБР и БРПЛ. По нашим подсчетам, этот потенциал составляет не менее 2500 ядерных боезарядов. То есть американские 1550 боезарядов, ограничиваемые новым Договором СНВ, в течение 6–12 месяцев могут превратиться в 4000.
У России же иная ситуация. Официальные данные Москва не публикует. По американским данным, российские СЯС включают 326 «развернутых» МБР с 1050 боеголовками, 10 «развернутых» стратегических подводных лодок с 160 БРПЛ (до 624 боеголовок) и около 80 «развернутых» ТБ. На боевом патрулировании находится не более 1–2 подводных лодок. Это вынуждает держать на боевом дежурстве значительную часть МБР.
Особо следует отметить, что по мере снятия с вооружения «тяжелых» МБР возвратный потенциал российских СЯС сократится и будет значительно уступать американскому. А забрасываемый вес новых МБР «Тополь-М» и «Ярс» невелик. Это очень существенный момент, потому что к власти в США могут прийти республиканцы и выйти из нового Договора СНВ, как они это проделали с Договором по ПРО. Тогда США по стратегическим ядерным вооружениям получат значительное, не менее чем двойное, превосходство над Россией.
Ситуация может поменяться только в начале 2020-х годов, когда произойдет развертывание российских стратегических ракет нового поколения. Однако для этого потребуются весьма крупные ассигнования. Необходимо также решить ряд серьезных проблем, возникших в оборонной промышленности России.

Выйдя из Договора по ПРО в 2002 году, администрация Буша-младшего в 2004 году начала развертывание стратегических перехватчиков GBI на Аляске, а позднее – в Калифорнии. Однако в значительной степени этот шаг был блефом. Большинство из 16 проведенных испытаний системы GBI были неудачными, хотя и проводились по облегченной схеме (заранее были известны время запуска и траектория мишени, контрмеры не применялись, лишь один тест проводился в ночное время, который завершился неудачно). Позднее было принято решение оснастить эту систему новой ступенью перехвата (СЕ-2). Но после неудачного испытания обновленной системы в 2008 году пять лет испытания GBI вообще не проводились. Наконец, 5 июля с.г. было возобновлено испытание GBI с усовершенствованной системой перехвата СЕ-1 (стоимость испытания – 218 млн. долл.), которое кончилось полным провалом.
Имеющиеся у США 30 стратегических противоракет GBI (20 оснащены ступенью перехвата СЕ-1, 10 – ступенью перехвата СЕ-2) продемонстрировали крайне низкую эффективность. Несмотря на неудачные испытания, администрация Обамы намерена увеличить количество этих противоракет к 2017 году до 44 единиц, закупая по два перехватчика этого типа в год. Стоимость одной ракеты GBI – примерно 70 млн. долл. До сих пор Пентагон ни разу не испытал свои перехватчики против МБР. На 2015–2020 годы запланированы 8 испытаний противоракеты GBI со ступенью перехвата СЕ-2 для перехвата цели, имитирующей МБР.
Следует отметить, что при администрации Обамы размах планов развертывания стратегической ПРО существенно сократился. Было отменено создание в Восточной Европе 3-го позиционного района стратегической ПРО (администрация Буша-младшего планировала разместить в Польше перехватчики GBI в 2010 году). Как уже отмечалось, несколько месяцев назад администрация Обамы аннулировала 4-й этап ЕвроПРО и отказалась от разработки ракеты-перехватчика SM-3 Block 2B, которая могла бы обладать характеристиками, позволяющими осуществлять перехват МБР (скорость 5 км/сек).
Республиканцы в Конгрессе требуют от Белого дома развернуть 3-й позиционный район с перехватчиками GBI на Восточном побережье США. По оценке Бюджетного управления Конгресса, стоимость создания 3-го позиционного района составит 3,6 млрд. долл, в том числе 1,3 млрд. долл. на закупку 20 дополнительных перехватчиков GBI. Однако это предложение отверг сенатский Комитет по делам вооруженных сил.
Пентагон также считает этот план нецелесообразным. В условиях болезненного секвестра военного бюджета Министерство обороны не хочет тратить деньги на ненужные и неэффективные системы вооружений. К тому же министр обороны Чак Хейгель никогда не был фанатичным сторонником ПРО.
Пентагон начал работы по выяснению возможности развертывания 3-го позиционного района стратегической ПРО. Свою позицию по этому вопросу Министерство обороны сформулирует не ранее 2016 года.
Кроме того, продолжаются НИОКР по двухступенчатой ракете GBI, хотя пока нет никакой информации о сроках завершения этих работ и возможных вариантах развертывания этой системы.
Широкой политической поддержкой в Вашингтоне пользуется оперативно-тактическая система ПРО морского базирования «Иджис», которой оснащаются крейсеры типа «Тикондерога» и эскадренные миноносцы типа DDG-51.
Как заявил на слушаниях в Сенате директор Агентства ПРО адмирал Сиринг, в 2013 году у США имеется всего 27 кораблей, оснащенных системой «Иджис», а в 2014 году будет 29 кораблей. К 2018 году системой «Иджис» с противоракетами будет оснащен 41 американский крейсер и эсминец, количество перехватчиков SM-3 разных типов достигнет 328 единиц – в среднем по 8 противоракет на один корабль.
В настоящее время на вооружении ВМС США имеется три типа противоракет «Стандард миссайл» – 72 SM-2 Block 4, 90 SM-3 Block 1/1A и 18 SM-3 Block 1B. Компания «Рейтион», которая производит перехватчики семейства «Стандард миссайл», планирует произвести в 2014–2018 годах  431 ракету SM-3 Block 1A и SM-3 Block 1B. 36 из них предназначены для Японии.
Что касается тактических и оперативно-тактических перехватчиков наземного базирования Patriot PAC-3 и THAAD, то их общее количество не превышает 1000 единиц. Пентагон на данное время закупил 50 перехватчиков THAAD, что позволило развернуть 2 батальона, оснащенных этими ракетами. В 2014 году количество перехватчиков THAAD возрастет до 98. В 2013 году намечено закупить 36 ракет THAAD и 84 ракеты Patriot PAC-3. К концу нынешнего десятилетия их количество может возрасти до 1,5 тыс. Но эти системы не в состоянии осуществлять перехват МБР и не оказывают существенного влияния на военно-стратегический баланс.
Таким образом, через пять лет у США может быть не более 50 стратегических перехватчиков (44 GBI и 6 SM-3 Block 2A). Это в два раза меньше, чем было разрешено Протоколом 1974 года к Договору по ПРО. Напомним, что вокруг Москвы в настоящее время развернуты 68 стратегических перехватчиков.
Система ПРО А-135 вокруг Москвы заступила на боевое дежурство 17 февраля 1995 года. На последнем этапе разработки находится обновленная система ПРО вокруг Москвы А-235 «Самолет-М», которая заменит устаревшую А-135. Сообщается, что противоракеты 53Т6 будут заменены на новые ракеты с более точной системой наведения и системой поражения осколочно-фугасными боевыми частями, а не ядерными боеголовками.
Семейство зенитно-ракетных систем (ЗРС) С-300ПС, С-300ПМ, С-300ПМУ («Фаворит») и С-400 («Триумф») предназначено для защиты административно-промышленных центров и военных объектов от ударов авиации и баллистических ракет малой и средней дальности. Характеристики данных этих ЗРС близки к характеристикам американской системы ПВО/ПРО Patriot PAC-3, а в дальнейшем – системе SM-3 Block 1.
Разрабатывается ЗРС С-500, принятие на вооружение которой ожидается в 2016 году. По своим характеристикам она будет сопоставима с американской противоракетной системой THAAD и, как и предшествующие ЗРС С-300 и С-400, не будет способна перехватывать МБР. К концу нынешнего десятилетия у России будет более 1 тыс. ракет-перехватчиков различных типов.
Таким образом, российские ЗРС С-300, С-400 и С-500 и американские системы Patriot PAC-3, THAAD, SM-3 Block 1A, 1B и 2A не окажут существенного влияния на военно-стратегический баланс России и США.
Администрация Обамы считает, что ее решение об отмене 4-го этапа ЕвроПРО и отказе от разработки перехватчика SM-3 Block 2В должно снять озабоченность России относительно американской противоракетной обороны. Но в Москве утверждают, что, хотя эти шаги были сделаны в правильном направлении, они недостаточны. Ситуацию осложняют попытки республиканцев в Конгрессе добиться развертывания 3-го позиционного района стратегической ПРО на Восточном побережье США.
Если на президентских выборах 2016 года победят республиканцы, то даже в этом случае в начале 2020-х годов у американцев не будет такой стратегической ПРО, которая могла бы сорвать наш ответный удар, не говоря уже про ответно-встречный удар. Состояние американской ПРО явно не соответствует паническим рассуждениям о том, что США могут за несколько часов нейтрализовать 90% российского ядерного потенциала.
Отвечают ли американские инициативы интересам России? Ядерные сокращения могут быть как выгодны для нас, так и невыгодны. В принципе стратегическая стабильность вовсе не обязательно повышается, если сокращается количество ядерных вооружений.
К сожалению, нельзя не признать, что администрация Обамы перехватила инициативу в разоруженческой сфере. Бескомпромиссная риторика с нашей стороны будет создавать в мире ложное впечатление, что Россия препятствует устранению ядерной угрозы и прекращению гонки вооружений.
Москва увязывает эти вопросы с ПРО, обычными стратегическими вооружениями и с необходимостью подключения к процессу сокращения других ядерных держав. Следует напомнить, что, когда при Рейгане были прерваны все переговоры и после встреч Рейгана и Горбачева в Женеве переговоры возобновились, они шли в трех «корзинах» – стратегические ядерные вооружения, ракеты средней и меньшей дальности и по космосу. Хотя повестка была широкая, переговоры шли по конкретным проблемам, а не было все слито в одну «посуду». В результате были заключены два новых договора – СНВ-1 и РСМД, а Договор по ПРО был сохранен.
На смену эмоциональным пропагандистским декларациям должны прийти реалистический анализ интересов национальной безопасности, экспертная оценка технических возможностей ПРО сегодня и в обозримой перспективе  переосмысление критериев ядерного сдерживания и стратегической стабильности в XXI веке. Надо использовать открывшееся «окно возможностей» и тщательно продумать позицию России на предстоящих переговорах. И пора не только реагировать на предложения США, а выдвигать собственные инициативы.
Пока нет впечатления, что предложение Обамы по дальнейшим сокращениям ядерных вооружений было нами всесторонне проанализировано. Пора выдвинуть свои собственные инициативы. Мы говорим, что американские предложения недостаточны, а где наши конкретные предложения?
На наш взгляд, Россия могла бы выступить с пакетным предложением о начале переговоров по всему комплексу вопросов военно-стратегической стабильности. Такие переговоры могут вестись параллельно, по разным трекам и с разной скоростью.
1. Прежде всего надо договариваться о необратимом сокращении ядерного оружия с тем, чтобы ликвидировать преимущество США по возвратному потенциалу. На наш взгляд, следовало бы предложить сократить и количество развернутых стратегических средств доставки (например, с 700 до 500, как у нас). Если сократить количество стратегических ПУ и ТБ США до 500 единиц, то американский возвратный потенциал сократится на треть, а то и на половину.
1.1. Формат возможной договоренности. Политическая ситуация в США, в частности, расстановка сил в Сенате фактически исключает возможность заключения в ближайшие годы нового юридически обязательного договора по стратегическим наступательным или оборонительным вооружениям. Поэтому, если Москва и Вашингтон смогут достичь соглашений, то они вряд ли могут быть оформлены в виде договора. Однако возможны и другие решения.
Например, при заключении Договора СНВ-1 в 1991 году СССР и США обменялись политическими заявлениями, в которых обязались обмениваться планами развертывания ядерных КРМБ на 5 лет и не развертывать более 880 ядерных КРМБ в течение срока действия этого Договора. Напомним, что в 2012 году США полностью сняли с вооружения ядерные КРМБ, а у России некоторое количество таких систем сохраняется.
Такого рода договоренности не имеют режима проверки, но верификация не была предусмотрена и подписанным В.В.  Путиным и Дж.  Бушем-младшим в 2002 году Договором о сокращении стратегических наступательных потенциалов (Договор СНП).
Сокращение стратегических ядерных сил США и России (например, до 1000 боезарядов и 500 носителей) на основе обмена политическими заявлениями может верифицироваться механизмами проверки, предусмотренными новым Договором СНВ до истечения срока его действия в 2021 году, а в случае его продления – до 2026 года.
1.2. Тактические ядерные вооружения. И в США, и в Европе много говорят, что у России здесь большое преимущество. У американцев 500 тактических ядерных боезарядов (из них 200 – в Европе). У нас, по экспертным оценкам, около 2000. Но тут имеются серьезные нюансы. У нас три класса нестратегических ядерных боезарядов: для систем ПРО и ПВО, морские ядерные вооружения и, наконец, авиационные бомбы и ракеты малой дальности. У американцев только авиабомбы. Вопрос: зачем считать боезаряды наших ПРО и ПВО – они же не могут стрелять ни по Европе, ни по другим странам. С морскими – особая тема: США никогда не соглашались на ограничения военно-морских вооружений. И наконец, если мы говорим о ядерном балансе в Европе между Россией и НАТО, то в НАТО три ядерных государства. Значит, надо считать британский и французский потенциал, но Париж и Лондон не хотят идти на ядерные сокращения. У нас еще есть и азиатская территория, где также существует необходимость в ядерном сдерживании.
Почему бы не вынести эти вопросы на публичное обсуждение? Можно было бы предложить начать переговоры о ядерном оружии НАТО и России в Европе, которое не попадает под ограничения Договора СНВ, т.е. американское ТЯО, а также английское и французское ядерное оружие. Пусть НАТО «вертится» и оправдывается, если Великобритания и Франция откажутся от переговоров.

1.3. Договор РСМД. В США идет шумиха о том, что Россия готовится к выходу из этого Договора в связи с испытаниями ракетной системы «Рубеж», которая представляет собой МБР, но с уменьшенной дальностью полета (соответственно, она может выполнять задачи по поражению целей на европейском театре). В принципе траектория полета может быть сокращена и у американских МБР и БРПЛ. Думается, что выход из Договора РСМД усложнил бы ситуацию – в этом случае в Польше, Румынии, а то и в Прибалтике появились бы не только системы ПРО, но и американские ракеты средней дальности, которые могут уже не за 10–15 минут как БРСД «Першинг-2» из Германии долетать до Москвы, а за 5–6 минут. Резкие шаги здесь нецелесообразны.
2. ПРО. Что касается противоракетной обороны, то перспектива заключения нового юридического обязательства Договора ПРО отсутствует. Но из-за отмены 4-го этапа ЕвроПРО и отказа от разработки перехватчика СМ-3 Блок 2Б у США будет не более 100 стратегических ракет-перехватчиков до конца срока действия Договора СНВ.
Чтобы обеспечить предсказуемость развития ситуации Москва и Вашингтон могли бы для начала договориться о создании Центра сотрудничества в области ПРО. В рамках Центра можно осуществлять комплекс мер по обеспечению транспарентности – проведение технических брифингов о характеристиках существующих и перспективных систем ПРО, представление ежегодных заявлений о системах ПРО. Кроме того, возможно проведение совместных учений сил ПРО – компьютерное моделирование, командно-штабные учения, совместная подготовка и использование в рамках учений систем ПРО России и США, сбор и обмен сведений, полученных с РЛС и спутников раннего оповещения, а также направление информации в центры командования и управления России и США. Эти договоренности можно было бы закрепить в «исполнительном соглашении» (такая форма была применена при заключении соглашения ОСВ в 1972 году).
3. Что касается высокоточного обычного оружия, то заключение каких-либо соглашений с США по их запрещению представляется крайне маловероятным. Однако можно предложить американской стороне ограничить количество развернутых высокоточных систем большой дальности, таких как «Быстрый глобальный удар»; ежегодно обмениваться планами развертывания этих систем (с указанием их местонахождения); в случае применения этих систем в отношении третьих стран заблаговременно уведомлять другую сторону в конфиденциальном порядке. Эти договоренности могут быть оформлены в виде политических заявлений.
Было бы также целесообразно начать многосторонние переговоры о новом общеевропейском режиме контроля над обычными вооружениями вместо ДОВСЕ. При этом помимо танков, боевых бронированных машин, артиллерии, боевых самолетов и ударных вертолетов можно было бы включить и высокоточные средства поражения.
Кроме того, можно предложить США начать консультации о новых мерах доверия в военно-морской сфере. В частности, поставить вопрос о необходимости предоставления информации о заблаговременном информировании друг друга в случае захода надводных кораблей и подводных лодок в акватории вблизи территории другой стороны. Это позволило бы уменьшить угрозу для стратегических сил России в случае развертывания ВМС США, оснащенных крылатыми ракетами и перехватчиками SM-3.
4. В сфере кибербезопасности целесообразно обсудить с США возможность приглашения других стран к российско-американскому соглашению по противодействию киберугрозам. В июне с.г. Путин и Обама достигли беспрецедентной договоренности по борьбе с киберугрозами «в целях создания механизма обмена информацией для обеспечения более эффективной защиты критически важных информационных систем». При этом в случае необходимости будет задействована горячая линия, которая с 1963 года используется Москвой и Вашингтоном для предотвращения ядерного конфликта.
Необходимо создание системы обмена информацией, информирование об опасной активности в киберпространстве, сбор и обмен данными, полученными из национальных систем об угрозах и нападениях в киберпространстве. Было бы полезным и создание постоянно действующего двустороннего или многостороннего Центра по снижению угроз кибербезопасности.
5. Космическое оружие. В настоящее время Россия и Китай ратуют за выработку договора о запрете развертывания в космосе любого оружия, а Европейский Союз – за принятие Кодекса поведения в космосе. Представляется целесообразным поддержать кодекс. Поскольку США не торопятся присоединиться к этому кодексу, это поставит Вашингтон в затруднительное положение. Следует сблизить позиции на основе компромисса: на первом этапе принять Кодекс поведения в космосе (прецедент – РКРТ) с указанием о том, что на втором этапе (в рамках Конференции по разоружению в Женеве) начать переговоры по выработке договора о запрете развертывания в космосе любого оружия.
Кроме того, можно было бы предложить американской стороне выступить на саммите в Москве с совместным заявлением о том, что Россия и США не намерены размещать ударные системы в космосе, и предложить другим странам, включая Китай, присоединиться к этому обязательству.
6. Другие ядерные державы. Прямые многосторонние переговоры по ограничению и сокращению ядерных вооружений в формате «ядерной пятерки» в обозримой перспективе недостижимы, поскольку исходные позиции сторон ныне сильно разнятся. Следует также учитывать, что на долю России и США, по данным СИПРИ, приходится 16,2 тыс. из 17,3 тыс. всех ядерных боезарядов, имеющихся в мире. То есть доля Франции (300 ядерных боезарядов), Великобритании (225), Китая (250), Индии (110), Пакистана (120), Израиля (80) и Северной Кореи (около 10 ядерных боезарядов) вместе взятых составляет менее 7% от суммарного ядерного арсенала на нашей планете.
Но представляется возможным предложить принять на саммите в Москве совместное заявление двух президентов с предложением другим ядерным державам вступить в переговоры о мерах доверия. России и США следует предоставлять некоторые данные, которыми они обмениваются на двусторонней основе, другим ядерным державам, и предложить им, в свою очередь, предоставлять некоторые сведения, соответствующие набору данных, которыми обмениваются Россия и США в рамках Договора СНВ
Следует воспользоваться существующим форматом «П-5» (прошло уже четыре заседания в его рамках). Достижимым в рамках этого формата представляется взятие политических обязательств Великобританией, Францией и Китаем о ненаращивании своего ядерного потенциала при условии продолжения США и Россией процесса сокращения своих ядерных арсеналов.
Новая повестка дня в российско-американских отношениях намечена, но пока не начала еще осуществляться. Поэтому ключевую роль сыграет встреча В.В. Путина и Б. Обамы в сентябре с.г. Если два президента договорятся начать переговоры по экономическим и по военно-стратегическоим вопросам, то начнется движение вперед.
Как заявил президент В.В. Путин 16 июля с.г., у России есть «свои государственные задачи и по направлению строительства российско-американских отношений». У руководителей двух стран есть стремление наладить диалог, договориться о новой повестке дня. Но ее реализация потребует немалых усилий.
Дипломатия – это искусство возможного. Нельзя не учитывать и фактор времени. Через полтора года в США пройдут промежуточные выборы, после которых Обама превратится в «хромую утку», поскольку в стране начнется подготовка к президентской избирательной кампании 2016 года. «Окно возможностей» невелико, серьезные переговоры надо начинать сейчас, чтобы завершить их в следующем году. Дальше внутриполитическая ситуация в США не будет позволять добиться каких-то договоренностей.
Таким образом, успех или провал российско-американского диалога в ближайший период может определить на долгие годы характер отношений между двумя странами. Будут ли эти отношения устойчивыми и стабильными, или мы будем отброшены к «холодному миру» и новой гонке вооружений?

Budgetary turmoil at the Department of Defense from 2010 to 2014: A personal and professional journey

By: Robert Hale

August 2015

Источник: http://www.brookings.edu/research/papers/2015/08/budget-turmoil-defense-department-hale

Скачать полный текст

During the past five years, the Department of Defense (DOD) has experienced nearly constant budgetary turmoil. The large and sudden sequester cuts of 2013 and the government shutdown in that same year constitute the best known events. Other instances are less well known but contributed to disruption. They include creating plans to shut down DOD on five different occasions, creating two budgets for the same year on several occasions because of uncertainty about the ultimate size of the appropriation, a major out-of-cycle planning process, and accommodating budgets that were six months late in enactment during two of the past five years. While this paper focuses on past budgetary turmoil at DOD, that turmoil unfortunately continues today.

Author Robert Hale, a fellow at Booz Allen Hamilton, believes that this budgetary turmoil imposed a high price on DOD and therefore on the nation it serves. The price was not measured in dollars, since DOD certainly didn’t get any extra funding to pay the costs of the turmoil. Rather, the price took the form of harm to the efficiency and effectiveness of the department’s mission. The 2013 sequestration led to adverse effects on military readiness, leaving the military less prepared than it should have been had a major contingency occurred. The 2013 back-to-back furloughs for sequestration and shutdown led civilian employees to wonder whether the department still valued their efforts. That year’s sequestration and government shutdown imposed costs that siphoned money away from more useful purposes, not to mention about $400 million in wasted civilian personnel costs. Finally, the budgetary turmoil consumed substantial amounts of the time of thousands of managers already burdened with managing the wars in Iraq and Afghanistan, thereby delaying their efforts to bring about long-term improvements such as audit readiness.

What should be done about the harm caused by budgetary turmoil? Past events cannot be reversed, but there must be an end to the threat of future turmoil. As soon as possible, and no later than the next month or so, the president and the Congress need to reach a two-year budget agreement that provides reasonable budgetary certainty. The country also needs a long-term and broader budget agreement that ends the threat posed by sequester cuts, government shutdowns, and budget delays. That agreement will no doubt have to wait until after the 2016 election, but it should be a high priority for the next administration.

Pentagon acquisition policy: Three-quarters right, one-quarter broken

By Michael E. O’Hanlon

June 4, 2015

Источник: http://www.brookings.edu/research/papers/2015/06/04-pentagon-defense-acquisition-policy-reform-ohanlon

Скачать полный текст

The American defense debate is afflicted by a certain schizophrenia about how the Pentagon buys its weapons and other equipment, and about the state of America’s defense industrial base. On the one hand, the media narrative often fixates on horror stories concerning $600 toilet seats, billion-dollar aircraft and ships, fighter jets costing three times what was originally expected, and programs canceled for poor performance. The Department of Defense went into the Iraq and Afghanistan wars only moderately well prepared, in terms of equipment and training, for the kind of fighting that ensued, and took several years to find its stride. Eisenhower’s warnings of a military-industrial complex bilking the taxpayer and putting the nation’s economy at risk still echo today—but now it is the military-industrial-congressional complex that adds parochial politics and log-rolling appropriators to the witches’ brew as well.

Defense acquisition reform has been a major preoccupation of planners for more than half a century—and will likely remain that way for at least as long into the future—given the complex nature of the defense research, development, and procurement enterprise. But even gradual, incremental progress is worth striving for—and it is also of considerable value to the taxpayer, the armed forces, and the nation. And in some areas such as IT acquisition, where the technologies are newer and change faster, the opportunities may be particularly ripe for exploitation if DOD can truly learn to do business better. The system is not broken, but it can do better:

  • Use Federal Acquisition Regulations Title 12 more often, rather than falling back on Federal Acquisition Regulations Title 15. In theory, the Pentagon is supposed to buy commercial goods, as under the so-called FAR 12 code, whenever possible, and avoid the complex and cumbersome FAR 15 rules that involve negotiated contracts.
  • Streamline oversight when the Pentagon can rely on competition to discipline firms about price. The competitive process can provide the discipline—just as it does in the commercial market—and oversight can be scaled back enormously. DOD can base its future-years purchases of a given weapon in part on which of two companies may be providing a better buy at present.
  • Follow the JIEDDO model for other technologies. When so many Americans were being hurt or killed by improvised explosive devices in Iraq and Afghanistan, the congress allowed the Department of Defense to create special, expedited acquisition procedures and ultimately the Joint Improvised Explosive Device Defeat Organization to research and produce relevant technologies quickly.
  • Break down information technology purchases into smaller batches. By using open-source and modularity concepts, making sure different systems can talk to each other but allowing more discrete and smaller buys by various agencies, the Department of Defense may do better.
  • For technologies that have commercial analogues but certain military-specific attributes up to a certain percentage of value, allow firms to keep their intellectual property rights rather than sharing all relevant data with the government. In such cases, the government cannot really claim to have generated the relevant expertise and information, so it makes more sense to keep it proprietary.

Крестный отец Обама

Белый дом хочет защитить США, переделав мир руками незаметных бойцов

Владимир Иванов
Обозреватель «Независимого военного обозрения»


Источник: http://nvo.ng.ru/wars/2014-11-28/6_obama.html

Президент США Барак Обама в отличие от своего предшественника Джорджа Буша-младшего ориентирован на обеспечение национальной безопасности Америки и борьбы с мировым террором не путем ведения масштабных войн, а путем проведения секретных операций, что осуществляется значительно меньшими силами при существенно меньших затратах. По оценкам специалистов США, спецподразделения Пентагона практически одновременно проводят свои операции на территориях 70–120 стран, то есть Вашингтон непрерывно ведет около 100 необъявленных войн в самых различных горячих точках земли.


Успехи США в борьбе с мировым террором, как утверждают некоторые американские специалисты, зависят не столько от ведения бесконтактной войны с боевиками путем эффективного использования авиации и беспилотных летательных аппаратов (БЛА), сколько от развертывания небольших по численности подразделений Объединенного командования специальных операций (ОКСО) во всех частях света и эффективности их действий.

Все эти войны ведутся под девизами защиты национальной безопасности США и их союзников от глобального террора и ликвидации межнациональных и межгосударственных конфликтов. Вашингтон объявил себя единственным гарантом сохранения стабильности мировой обстановки. Однако на самом деле все скрытые боевые действия Америки за пределами ее континентальной части имеют чисто экономическую подоплеку. Они направлены не столько на борьбу с боевиками и сохранение мира на земле, сколько на свержение неугодных Белому дому режимов и получение практически бесконтрольного доступа к природным ресурсам стран, попавших в зависимость от США.

ОКСО было создано в 1980 году после неудачной попытки по спасению заложников, захваченных в посольстве США в Тегеране. В период правления Буша численность подразделений сил специальных операций (ССО) очень быстро росла, а после прихода к власти Барака Обамы они стали играть все более заметную роль в обеспечении нацбезопасности и в борьбе с терроризмом в тех регионах, которые до этого времени были зонами действия подразделений ЦРУ.

В прошлом десятилетии около 80% сил спецопераций были развернуты в Ираке. Но все руководители ОКСО всегда стремились к доведению до сознания парламентариев и своих вышестоящих начальников необходимости расширения географического присутствия подчиненных им войск. Они также настаивали на получении необходимых полномочий для быстрого выдвижения контингентов своих войск в потенциально опасные горячие точки планеты, без прохождения стандартного процесса получения разрешения руководства Пентагона на развертывание воинских подразделений за пределами Америки. В настоящее время в ОКСО насчитывается 66 тыс. бойцов, то есть почти в два раза больше, чем их было в 2001 году. За это время бюджет американского спецназа вырос с 4,2 млрд долл. до 10,5 млрд.

Главное отличие проведения секретных операций силами главного разведывательного и военного ведомств Америки заключается в том, что руководство ЦРУ обо всех своих действиях должно докладывать Конгрессу, а ОКСО обязано отчитываться только перед возглавляемым президентом США Советом национальной безопасности, причем только в части, касающейся проведения наиболее важных операций.

Во времена администрации Буша начальник ОКСО обо всех своих действиях непосредственно докладывал только вице-президенту Дику Чейни и это было, как в свое время писал известный американский журналист Сеймон Херш, «бесконечным кольцом убийств, повторявшимся снова, и снова, и снова». Он также отмечал, что при Буше подразделения ССО вводились в ту или иную страну, «без уведомления посла или резидента ЦРУ» об именах входящих в них военнослужащих, целях прибытия, их руководителях и сроках выезда из этих стран. «И все это вершилось от имени всех нас», – заключал журналист.

В 2005 году Чейни назвал спецназ МО «молчаливыми профессионалами», представляющими тот облик ВС, которые Вашингтон «хочет построить в будущем» и которые должны быть «малочисленны, более адаптируемы, более мобильны и смертельно опасны» для своих противников. «Ни один из нас не хочет доверить будущее человечества крошечным группам фанатиков, совершающих неразборчивые убийства и готовящих крупномасштабный террор», – без тени иронии объявил Чейни. Однако, как отмечают эксперты, подобное заявление имеет силу только до тех пор, пока эти «фанатики» не облачены в американскую военную форму. В этом случае проблема совершения «неразборчивых убийств» и «подготовки акций крупномасштабного террора» для американских политиков теряет всякую актуальность.

В годы правления Джорджа Буша начальником ОКСО, которое при Чейни и стало силами, осуществляющими «бесконечное кольцо убийств», был генерал Стэнли Маккристал. Видимо, именно по этой причине Барак Обама назначил его на пост командующего Международными силами содействия безопасности. И нет ничего удивительного в том, что подразделения ОКСО стали играть значительно большую роль в операциях, проводимых войсками союзников в Афганистане и Пакистане. В начале 2009 года новый командующий ОКСО вице-адмирал Уильям Макрейвен на две недели запретил проведение спецопераций в Афганистане. Дело было в том, что до этого приказа подчиненные ему подразделения спецназа в течение нескольких месяцев в ходе проведения рейдов в Афганистане уничтожили нескольких женщин и детей. Это вызвало большую волну протестных выступлений афганцев.

Подразделения ОКСО были также вовлечены в ведение тайной войны на территории Пакистана, начавшейся в 2006 году и быстро наращивающей свои масштабы при Обаме. Эта война ведется американским спецназом в тесной кооперации с частными охранными предприятиями, которые по своей сути являются армиями наемников. С такими, например, компаниями, как «Черная вода» (Blackwater), получившей печальную известность после проведения масштабных акций уничтожения гражданского населения Ирака, где ее деятельность была запрещена.

Основатель этой компании Эрик Принс был привлечен к сотрудничеству с ЦРУ в 2004 году. В последующие годы на контрактах с ЦРУ и Пентагоном компания заработала более 1,5 млрд долл., а некоторые отставные высокопоставленные руководители ЦРУ были введены в состав ее руководства. Сотрудники Blackwater, большинство из которых до своей отставки служили в специальных войсках, за рубежом формально выполняли функции «преторианской гвардии», то есть телохранителей представителей ЦРУ и Госдепартамента США. Они также оказывали определенную помощь подразделениям спецназа в организации, финансовом обеспечении и проведении различных операций, включая формирование ударных команд. Все эти акции проводились без всякого контроля со стороны Конгресса и общественных организаций, поскольку Blackwater является частной компанией.

ЦРУ наняло Blackwater для оказания помощи в проведении между этими мероприятиями в рамках закрытой программы физического уничтожения противников США, которая в течение семи лет реализовывалась без ведома парламентариев. Операции по этой программе проводились под руководством специалистов ЦРУ и ОКСО. С сотрудниками Blackwater были также заключены контракты на использование БЛА, размещенных на секретных базах в Афганистане и Пакистане, с помощью которых наносились удары лидерам и местам дислокации ячеек боевиков. Формальные различия между назначением подразделений ЦРУ, ОКСО и компании Blackwater за рубежом были практически стерты заявлением одного из бывших сотрудников ЦРУ, который объявил, что отношения между его ведомством и этой компанией стали очень дружественными. «Возникало такое чувство, что постепенно Blackwater становилась одним из подразделений управления», – сказал специалист.

В течение первых пяти месяцев пребывания у власти в 2009 году Обама санкционировал массированное расширение масштабов закрытых военных и разведывательных операций во всех регионах мира. При этом он дал гарантии того, что полномочия руководства региональных боевых командований Пентагона в этой сфере будут существенно расширены. Указания президента были сформулированы в директиве командующего Центральным командованием генерала Петрэуса, которая разрешала отправку спецназовцев «как в дружественные, так и во враждебные страны Ближнего Востока, Центральной Азии и Африканского Рога». Использование хорошо подготовленных профессионалов в десятках стран становилось систематизированным и долгосрочным. Они предназначались для уничтожения врагов Америки, не взирая ни на какие юридические нормы, на требования отчетности за свои действия и возможное судебное преследование. На них также возлагалась ответственность за создание необходимых условий для нанесения более масштабных ударов ВС США или НАТО. В отличие от ЦРУ ОКСО не обязано докладывать Конгрессу о таких операциях и даже получать разрешение президента на проведение таких операций. Однако на проведение крупномасштабных боевых действий оно должно было получать одобрение Совета национальной безопасности.

Новые административные установки Белого дома безо всяких демократических оговорок дали возможность командующим региональных командований и другим высокопоставленным чиновникам Пентагона руководить действиями подразделений сил специальных операций в зоне их ответственности. Эти нормы институализировали их право на отправку высокопрофессиональных бойцов в десятки стран мира для проведения тайных операций. Однако подразделения ОКСО не только проводят скрытые боевые акции в различных регионах мира, но осуществляют обучение вооруженных сил многих государств, в которых они дислоцируются, формам и методам ведения тайных войн на своих территориях в интересах «мафиозной империи США».


Один из высокопоставленных чиновников Пентагона создал целую сеть частных военных компаний, которые принимали на работу бывших спецназовцев и специалистов ЦРУ. Им вменялось в обязанность ведение разведки и участие в операциях по уничтожению боевиков. Когда сообщения о существовании такой сети появились в прессе, Пентагон объявил о начале проведения расследования деятельности таких компаний, которая была незаконной и финансировалась не в соответствии с установленными федеральными юридическими нормами. Однако следователи МО не обнаружили в их практике никаких признаков криминальности в деятельности этих компаний и через пару месяцев тайные операции с их участием были продолжены и стали, по заявлениям некоторых чиновников военного ведомства, «важным источником разведывательных сведений». Руководство сетью военных компаний, участвовавших в тайных операциях, осуществляла корпорация Локхид Мартин, являющаяся одним из крупнейших подрядчиков МО. Ее действия контролировались чиновниками ОКСО.

Президент США Барак Обама вплоть до начала 2012 года продолжал искать пути отхода от ведения крупномасштабных войн на сухопутных ТВД, подобных боевым действиям в Ираке и Афганистане. Он пришел к выводу о необходимости развертывания небольших по численности и более мобильных воинских контингентов на территориях стран Азии, Тихоокеанского бассейна и Большого Ближнего Востока. И на пресс-конференции в Пентагоне окруженный высокопоставленными представителями ОКНШ и руководителями МО заявил, что ВС США будут сокращены, но «мир должен знать, что США будут поддерживать свое военное превосходство». Приоритетными направлениями стратегии главы Белого дома должно было стать необходимое «финансирование наступательных и оборонительных акций в киберпространстве, действий сил специальных операций и подразделений разведки, наблюдения и рекогносцировки».

В феврале 2012 года адмирал Уильям Макрейвен, глава ОКСО, стал продвигать идею придания руководимым им элитным войскам, «которые традиционно действовали в темных углах американской внешней политики», большей автономности при принятии решений о размещении подразделений спецназа и их вооружений в тех регионах, где разведка и процессы, происходящие в мире, указывают на необходимость их присутствия. «Это не означает, что только командование специальных операций ведет глобальную войну против терроризма. Я не думаю, что мы готовы к этому», – заявил командующий и добавил, что речь идет только о том, что силы спецопераций могут оказать более действенную помощь региональным командованиям.

В марте того же года Макрейвен разработал планы увеличения численности ССО и превращения их в ближайшее десятилетие в предпочтительную военную силу при выборе форм и методов противодействия возникающим угрозам. Во время его пребывания на посту командующего ОКСО численность личного состава и служащих этого рода войск составляла 60 тыс. человек. В своей пояснительной записке руководству Пентагона адмирал писал, что «в обозримом будущем США придется столкнуться с различными проявлениями радикального и жестокого экстремизма». Он также отмечал, что американский спецназ, действующий в 71 стране, должен быть полностью готов к проведению долговременных операций в различных регионах мира.

Расширение зон действия подразделений спецназа было связано с возрастающими трудностями ввода крупных формирований регулярных войск США в различные регионы мира для ведения полномасштабных войн и оккупации больших пространств. Такая политика Пентагона вызывает крайне резкие протесты как со стороны американской общественности, так и со стороны правительств неблагополучных стран. В 2013 году подразделения спецназа США действовали в 92 странах мира. В связи с этим один из конгрессменов обвинил Макрейвена в стремлении «построить империю». Он также заявил, что присутствие ССО в различных странах ведет к дестабилизации ситуации в мире, особенно в таких крупных боевых регионах, как Пакистан.

В 2013 году начальник ОКСО получил новые полномочия, а бюджет командования был увеличен. Макрейвен, выступая на слушаниях комитета Сената по ВС, заявил, что в любой день текущего года американский спецназ действует на территориях 70 или даже 90 стран. Однако за год до этого сообщалось о том, что к концу 2012 года спецназ будет дислоцироваться уже в 120 странах.

В декабре 2012 года было объявлено, что военное ведомство США отправляет 4 тыс. солдат и офицеров в 35 африканских государств. Пентагон поставил им целый ряд задач, включая «интенсификацию деятельности Пентагона по подготовке этих стран для ведения боевых действий против экстремистов и создание базы для формирования контингентов боеготовых сил, которые могут быть направлены в распоряжение Африканского командования, в случае необходимости разрешения кризисных ситуаций, требующих американского военного присутствия.

К сентябрю 2013 года американские войска действовали в таких странах, как Алжир, Ангола, Бенин, Ботсвана, Буркина-Фасо, Бурунди, Камерун, Республика Кабо-Верде, Сенегал, Республика Сейшельские Острова, Того, Тунис, Уганда и Замбия. Они решали задачи по развертыванию военных баз для дислокации подразделений ВС США, развитию сотрудничества с военными структурами этих стран, проведению совместных учений, оказанию экспертной помощи военно-политическому руководству, проведению спецопераций и созданию систем МТО.

В целом можно сказать, что Обаме все-таки удалось реализовать свою стратегию ведения глобальной войны с террором, которая сегодня распространилась почти на 100 стран мира. Вашингтон фактически отошел от практики ведения крупномасштабных войн, как это было в Ираке и Афганистане. В настоящее время борьба с террористами ведется небольшими контингентами ССО. Эти подразделения проводят точечные операции по уничтожению боевиков и их лидеров, а также занимаются подготовкой и обучением репрессивных подразделений ВС в странах, управляемых диктаторскими режимами, с целью облегчения своих действий, которые они ведут от имени «всемирного крестного отца», Вашингтона, нарушая все нормы федерального и международного права и не отвечая ни перед Конгрессом, ни перед американской общественностью.


Политика Белого дома по укреплению своих позиций как лидера современного мира и прежде всего по дальнейшему беззаконному ограблению Большого Ближнего Востока, крайне богатого нефтью и другими природными ресурсами региона, привела к тому, что у Америки появился новый враг, именующий себя «Исламским государством Ирака и Леванта» (ИГИЛ), вознамерившийся создать Исламский халифат (ИХ) сначала на территории Ирака и Сирии, а затем во всем мире, и намеренный свести на нет все претензии США на мировое господство.

Вашингтон пытается уничтожить своего нового противника, во многом превзошедшего «Аль-Каиду» по своей мощи и влиянию, не путем ведения крупномасштабной войны против него, а консолидацией усилий государств, которым непосредственно угрожает ИГИЛ. Именно по этой причине лидеры Пентагона и Госдепа ездят по всему миру и пытаются убедить своих союзников и партнеров в необходимости их участия в борьбе против новых лидеров ислама.

Американские военные эксперты утверждают, что Белому дому не удастся быстро и малыми силами уничтожить своего нового глобального противника, тем более что у него появляется все большее количество приверженцев из числа граждан европейских стран. Так, например, во Франции около 4 тыс. французов, принявших ислам, поддерживают ИГИЛ, выражают готовность сражаться в рядах воинов ИГИЛ и даже берут в руки оружие. Число новообращенных мусульман быстро растет и в других странах Запада, что вызывает крайнюю озабоченность руководства многих европейских государств и сомнение в их способности в одиночку противостоять возникшей угрозе.

По мнению ряда американских и международных аналитиков, Белый дом и прочие лидеры Америки все-таки не до конца представляют себе реальные угрозы, исходящие от ИГИЛ. Они полагают, что новая организация исламских экстремистов является только временным лидером, взявшим на себя право утверждения своих принципов на планете. Эксперты полагают, что Запад в значительной мере недооценивает своих новых контрагентов. По их мнению, ИГИЛ представляет значительно большую угрозу для безопасности Америки и Европы, чем это было принято считать до сих пор.

Однако некоторые специалисты в США и за рубежом утверждают, что представления политиков и федерального руководства об истинной сущности нового явления в исламском мире полностью соответствуют действительности. В американской прессе циркулирует множество заявлений официальных лиц США и аналитиков о том, что ИГИЛ – это конгломерат безумных фанатиков, действующих крайне необдуманно и не руководствующихся рациональными соображениями.

Действительно, лидеры ИГИЛ хотят установить в мире диктат Средневековья и действуют по законам крайне жестких идеологических установок. Но их нельзя отнести к категории просто безумных фанатиков, если объективно взглянуть на их успехи в Ираке и Сирии. Новые радикалы активно реализуют свою главную цель: создать халифат, который будет управляться в соответствии крайне жесткими нормами законов ислама.

Для решения этой задачи руководители ИГИЛ разработали довольно действенную стратегию. Они воспользовались противоречиями, которые существуют между умеренными суннитами и шиитами Ирака. Сунниты крайне недовольны приходом к власти шиитов и готовы бороться за свои права. Но члены ИГИЛ не проявили «исламское безумство, а стали использовать в своей практике методы, широко применяющиеся другими вооруженными группировками приверженцев ислама. Внешне лидеры ИГИЛ вроде бы неукоснительно следуют правилам жесткого ислама и проявляют крайнюю жестокость, что не вызывают никаких чувств, кроме омерзения. А вот их демонстрация жестокости совсем не случайна. Она направлена на устрашение врагов ИГИЛ и на укрепление влияния этой группировки. Если бы ее руководство просто хотело уничтожить всех «неверных», то оно не стало бы сотрудничать с военными, поддерживавшими режим Саддама Хусейна. И нельзя не отметить тот факт, что сумасшедшие фанатики просто не стали бы заниматься организацией продажи нефти с захваченных территорий. Если бы их целью было только намерение заставить мусульман подчиняться жестким законам шариата, то они не устраивали бы детских фестивалей на контролируемых территориях Сирии и не открывали бы там лечебные учреждения. Все это не означает, что ИГИЛ гуманное, а не варварское образование. Ее руководители проводят политику геноцида представителей курдских племен езидов и жестоко преследуют христиан. Но все это делается вполне обдуманно и направлено на вселение страха в мусульманский мир и среди «неверных».

Как сообщает американская и мировая пресса, ИГИЛ пользуется определенной поддержкой отдельных суннитских объединений Ирака и Сирии. И это соответствует действительности. На основании этого некоторые аналитики заявляют, что таким образом сунниты демонстрируют готовность следовать радикальным трактовкам положений ислама, внедряемых группировкой ИГИЛ, что делает ее сильной. Но это не соответствует действительности. Сила ИГИЛ определяется не религией, а политическими мотивами и действиями ее лидеров. Все проведенные исследования показывают, что в мусульманских странах террористические исламские группировки, такие, например, как «Аль-Каида», не пользуются широкой поддержкой населения. Большая часть жертв ИГИЛ являются мусульманами, и это, как правило, сунниты. Эксперты также уверены, что взгляды руководства группировки совершенно чужды традиционному исламу.

Хотя сунниты и не разделяют идеологические установки ИГИЛ и не одобряют практикуемые ими методы, но все-таки поддерживают его. Это определяется политикой. Сирией и Ираком сегодня руководят шииты, а сунниты во власти представлены крайне мало и чувствуют себя гражданами второго сорта. Некоторые из них ошибочно считают, что под властью ИГИЛ они будут жить не хуже, чем сегодня, и не будут испытывать унижений. Лидеры ИГИЛ активно пользуются этими настроениями. Именно поэтому на захваченных территориях они открывают школы и больницы.

В настоящее время ИГИЛ вопреки многим утверждениям не является филиалом «Аль-Каиды» и не состоит из сирийских оппозиционеров. Действительно, в начале своего образования была частью этой группировки боевиков. Но в феврале, после неподчинения ряду приказов «Аль-Каиды», включая запрет насилия в отношении гражданского населения, руководство ИГИЛ объявило о выходе из нее. Заявления относительно того, что эта группировка состоит в основном из представителей сирийской оппозиции, поскольку выступает против Башара Асада, не соответствует действительности. В ее рядах действуют боевики из самых разных стран.

Но эта группировка образовалась еще до начала гражданской войны в Сирии. И хотя одной из его целей является участие в этой войне, своей главной стратегической задачей его руководство считает организацию всемирного джихада. Асад и ИГИЛ в некоторых ситуациях даже помогают друг другу. Они не являются принципиальными противниками. Не следует забывать, что ИГИЛ появился еще до начала гражданской войны в Сирии как филиал «Аль-Каиды» в Ираке. ИГИЛ не родился из сирийской войны, он просто воспользовался этой ситуацией. Можно даже говорить о том, что между ИГИЛ и Асадом существует тайное соглашение. ИГИЛ предоставляется определенная свобода действий в определенных провинциях Сирии, поскольку это ведет к ослаблению оппозиционных Асаду сил.

Американские политики и некоторые специалисты считают, что усилению ИГИЛ и его успехам в 2014 году способствовал бывший премьер-министр Ирака Нури аль-Малики. Вне всяких сомнений его политика способствовала росту популярности ИГИЛ. Премьер-министр активно использовал законы, имеющие антитеррористическую направленность для заключения в тюрьмы представителей суннитской оппозиции и проводил политику дискриминации некоторых чиновников – суннитов, работавших во властных структурах Хусейна. Им запрещалось занимать определенные государственные должности. Проводились и другие акции против этого национального меньшинства. Недальновидная политика премьера была только одним из факторов, способствующих росту популярности ИГИЛ, но совсем не основным.


Белый дом и парламентарии уверяют своих соотечественников и мировое сообщество, что Америка способна уничтожить ИГИЛ. Однако каких-то реальных способов решения этой проблемы сегодня Америка предложить не может. Хотя некоторые руководители Пентагона говорят о том, что в Ирак для борьбы с ИГИЛ необходимо ввести регулярные войска. Как показала практика, даже широкомасштабное военное вмешательство США в дела проблемных стран не дает положительных результатов, может длиться десятилетиями, может только способствовать усугублению ситуации, поскольку существование ИГИЛ в Ираке и Сирии является не военной, а политической проблемой. Проблему усиления влияния ИГИЛ в Сирии и Ираке и его разгром, как полагает ряд экспертов, невозможно решить только с помощью американской авиации. США способны остановить захваты этой группировкой новых территорий, но уничтожить ее полностью не могут.

Неверны и заявления о том, что политика лидеров ИГИЛ приведет к уничтожению этой группировки, поскольку по законам жесточайшей формы шариата, которые вводит ИГИЛ, никто не сможет жить долгое время и восстание суннитов неизбежно. Но руководство ИГИЛ извлекло уроки из поражения «Аль-Каиды» в Ираке. Хотя оно и вводит жесткие нормы шариата на контролируемых территориях, одновременно оно создает административные структуры, необходимые для функционирования государства.

Но вместе с тем не следует считать, что эта группировка непобедима. Конечно, лидеры «Исламского государства Ирака и Леванта» стали опытнее и сильнее. При поддержке курдов и американцев иракские власти могут добиться значительных успехов в борьбе с ИГИЛ. Но вот подавить его формирования на территории Сирии будет значительно сложнее. Ни войска Асада, ни умеренные оппозиционеры в ближайшее время просто не смогут предпринять активные военные действия против этой группировки. Но заставить ее отступить в Ирак и не выходить за границы определенных районов в Сирии уже можно считать победой, полагают эксперты. И только по окончании гражданской войны в Сирии главной задачей победившей стороны станет окончательное уничтожение ИГИЛ.

Америка усиливает давление с моря

ВМС США обновили свою стратегию на ближайшие сто лет

Владимир Иванов
Обозреватель «Независимого военного обозрения»


Источник: http://nvo.ng.ru/concepts/2014-08-29/1_usa.html

В предисловии к утвержденной «Обобщенной стратегии военно-морских сил в XXI веке», опубликованной на сайте ВМС США в середине прошлого месяца, министр ВМС Рей Мейбас заявил, что военные моряки, морские пехотинцы и береговая охрана дислоцируются на акваториях Мирового океана, на военно-морских базах и на отдаленных прибрежных территориях, чтобы «быть там, где они необходимы, и в то время, когда они необходимы».

«Приходя с моря, мы попадаем в эти районы быстрее, остаемся там дольше, привозим с собой все, что нам необходимо, и нам не надо спрашивать у кого-то разрешения на свои действия», – объявил министр. Документ был разработан в связи с радикально меняющейся ситуацией в мире, на все лады декларируемого повышения агрессивности России и необходимостью Пентагона действовать в условиях сокращения военного бюджета. Стратегия, первый вариант которой был опубликован еще в 2007 году, включает четыре раздела: Глобальная безопасность; Передовое присутствие и партнерство; Обеспечение ВМС национальной безопасности; Будущий облик ВМС.


ВМС США призваны обеспечить защиту национальных интересов Америки в мире, ситуация в котором на современном этапе характеризуется постоянной изменчивостью, нестабильностью, сложностью и взаимозависимостью происходящих событий и перемен.

Как говорится в обновленной стратегии, Индо-Азиатский-Тихоокеанский регион, простирающийся от западного побережья США до восточного побережья Африки, включает восемь из десяти наиболее населенных стран мира и приобретает все большее значение для Америки, ее союзников и партнеров.

Экономика и национальная безопасность США существенно зависят от огромных торговых потоков, проходящих через Тихий и Индийский океаны. Экономическая важность акваторий этих океанов и прилегающих территорий, их значимость для национальной безопасности и географические особенности диктуют необходимость наращивания мощи ВМС США для обеспечения защиты интересов Америки и поддержания стабильности в этом регионе.

На основе общих стратегических интересов США стремятся укреплять сотрудничество с такими своими давними союзниками, как Австралия, Япония, Новая Зеландия, Филиппины, Республика Корея и Таиланд, а также продолжают развивать партнерские отношения с Народной Республикой Бангладеш, Брунеем, Индией, Индонезией, Малайзией, Микронезией, Пакистаном, Сингапуром и Вьетнамом.

При этом продвижение ВМС Китая в Тихий и Индийский океаны не только совпадает с определенными интересами Америки, но и ставит новые вызовы. Так, например, Пекин поддерживает операции по борьбе спиратами в Аденском заливе, осуществляет гуманитарную помощь и помогает пострадавшим от стихийных бедствий странам, используя свой флот. Корабли КНР принимают активное участие в проведении широкомасштабных, международных морских учений. Китай также демонстрирует свою приверженность международным нормам поведения на морских акваториях. Однако увеличение группировок китайских ВМС на океанских акваториях создает определенные проблемы, когда он использует силу или угрозу ее применения при предъявлении территориальных претензий. Такая политика одновременно с отсутствием прозрачности военных намерений руководства КНР повышает уровень напряженности и нестабильности ситуации в мире. Это не позволяет США своевременно принимать необходимые меры и осложняет обстановку в мире.

ВМС США, реализуя стратегию передового базирования и конструктивного взаимодействия с ВМС Китая, обеспечивают разрешение возможных противоречий, снижают уровень агрессивности КНР и способствуют сохранению мира и стабильности в регионе.

Постоянная нестабильность и слабое государственное управление на отдельных территориях Ближнего Востока и Африки позволяют жестким фундаменталистским организациям и террористическим объединениям более умеренного толка создавать там свои базы. В их число входят ИГ, ХАМАС, «Аль Шабаб», «Боко-харам», а также «Аль-Каида» и ее сторонники. Все эти террористические группировки дестабилизируют обстановку в указанных регионах, а их действия требуют постоянного передового присутствия боеготовых ВМС США, способных противостоять боевикам всех мастей в глобальном масштабе.

На практически не управляемых прибрежных территориях указанных регионов создаются все необходимые условия для роста нестабильности, начиная с повышения активности пиратских формирований и незаконных торговых операций, реализуемых на морских пространствах, и кончая расширением возможностей действий террористических группировок. Благодаря совместным усилиям ВМС США и их партнеров активность пиратовстала несколько снижаться в районе Африканского Рога. Однако их активность в Западной Африке и особенно в Гвинейском заливе, в Индийском и Тихом океанах продолжает вызывать серьезные опасения. Такая региональная нестабильность угрожает глобальной экономике и требует совместных действий флотов заинтересованных стран по ее ликвидации.

На территориях от Северной Америки до Европы НАТО остается наиболее мощной организацией в мире и центром трансатлантической безопасности. Сотрудничество стран альянса и объединение усилий по борьбе с пиратством являются реальной моделью сотрудничества в сфере безопасности. С момента создания береговых систем ПРО в Румынии и Польше, способных действовать в составе постоянных региональных военно-морских групп НАТО, американские ВМС ежедневно принимают самое активное участие во всех операциях блока.

Проходящая модернизация ВС РФ, незаконный захват Крыма и военная агрессия в Украине, говорится в новом документе американских морских стратегов, подчеркивают важность следования Америкой принципам обеспечения безопасности и стабильности в Европе. Члены НАТО, по убеждению Вашингтона, вполне способны обеспечить гарантии длительной жизнеспособности союза и его возможности по поддержанию морской группировки, способной обеспечить безопасность на европейских военно-морских театрах военных действий (ТВД).

Стремительно растущие потребности всех стран мира в энергетике и ресурсах могут привести к тому, что к 2040 году глобальный спрос энергопотребления вырастет на 56%. Кроме того, это может существенно повлиять на свободное движение торговых потоков через стратегические морские трассы, включая Ормузский и Малаккский проливы, а также Панамский и Суэцкий каналы. Хотя США экспортируют большее количество энергетических ресурсов, чем их закупали в первые годы текущего десятилетия, американская экономика остается крайне зависимой от непрерывных поставок нефти и газа с Ближнего Востока и из Центральной Азии. Этот процесс может быть серьезно подорван региональной нестабильностью и конфликтами. Иран продолжает наращивать силы противодействия движению коммерческих грузов через Ормузский пролив. Прерывание непрерывного притока энергетических ресурсов может крайне отрицательно повлиять на мировые экономические отношения и окажет предельно негативное влияние на американскую экономику.

Межнациональные террористические организации продолжают оставаться главной угрозой стабильности и безопасности в Африке и в Западном полушарии, особенно в Центральной Америке и на Южном полушарии США. Они обладают возможностями по перемещению людских потоков, оружия, наркотиков, финансовых средств и всего того, что может оказать негативное влияние на США, их союзников и национальные интересы Америки.


ВМС США действуют в районах Мирового океана, которые стратеги военно-морского министерства называют «передовыми». Они полагают, что именно такой подход к дислокации военного флота Америки позволит обеспечить ее безопасность, своевременно реагировать на все угрозы, защищать национальные интересы на морях и в океанах и прибрежных зонах, а также гарантировать свободу передвижения кораблей и судов всех стран в Мировом океане. Все это, как декларируется в новой стратегии, будет обеспечиваться совместно с союзниками и партнерами Вашингтона. Кроме того, в документе объявляется, что во время войны ВМС обеспечат свободный доступ всех видов Вооруженных сил (ВС) на ТВД и будут поддерживать их в ходе боевых действий.

Бюджет Пентагона позволит ВМС к 2020 году иметь в своем составе более 300 кораблей, 120 из которых будут находиться в передовых районах, то есть «там, где нужно, и тогда, когда нужно». Сюда будут входить боевые корабли, базирующиеся на Гуаме, в Японии и в Испании. Кроме того, в передовые силы войдут корабли, стоящие в портах Сингапура, и ротационный корабельный состав, приписанный к военно-морским базам США. Сегодня в состав сил передового базирования входит 97 кораблей.

Чтобы сделать передовое присутствие флотов более эффективным, руководство ВМС намерено увеличить количество передовых сил на морских ТВД. Морские военачальники планируют вместе с союзниками и партнерами создать дислоцирующиеся в разных регионах экспедиционные войска и создать корабли модульной конструкции, что позволит направлять в соответствующие районы только те боевые средства и грузы, которые необходимы для решения каждой конкретной задачи. Кроме того, они предполагают более широкое использование адаптивных сил, которые будут соответствовать конкретным условиям региональной обстановки и размещаться именно там, где они более всего необходимы. В состав адаптивных сил будут входить боеготовые амфибийные группы, экспедиционные подразделения Корпуса морской пехоты (КМП) и ударные авианосные подразделения. Такая конструкция сил и средств позволит ВМС США, их союзникам и партнерам в кратчайшие сроки реагировать на все кризисные ситуации, которые будут возникать в мире.

Придавая первостепенное значение Индо-Азиатскому-Тихоокеанскому региону, командование американских ВМС намерено увеличить там численность кораблей, количество авианосных эскадрилий и подразделений КМП. К 2020 году в этом регионе будет располагаться более 60% кораблей американского надводного, авианосного и подводного флотов, включая увеличение до четырех единиц боевых кораблей прибрежной зоны (Littoral Combat Ships – LCS, литоральный боевой корабль – ЛБК), базирующихся в Сингапуре. Они также планируют разместить там корабли противоракетной обороны и самолеты наблюдения связи и разведки. В целом в этом регионе будут контролировать самые современные системы и средства, состоящие на вооружении ВМС, КМП и Береговой охраны и те, которые эти ведомства приобретут в будущем.

Белый дом считает Ближний Восток стратегически важным регионом. К 2020 году руководство ВМС планирует увеличить количество присутствующих там кораблей разных классов с 30 до 40 единиц. По замыслам составителей новой военно-морской стратегии это позволит более эффективно разрешать возникающие конфликты и гасить кризисные ситуации.

На Ближнем Востоке будут постоянно присутствовать подразделения КМП, включая воздушно-наземные оперативные формирования морской пехоты (Marine Air-Ground Task Force – MAGTF) и экспедиционное формирование специального назначения (Special Purpose Marine Air Ground Task Force – SPMAGTF). В зоне Арабского залива будет продолжать функционировать штаб ВМС и КМП, а группировка флота на его акватории пополнится новейшими многофункциональными боевыми кораблями и судами обеспечения.

Подразделения Береговой охраны на Ближнем Востоке будут обеспечивать охрану прибрежных зон и портов дружественных США стран, обеспечивать безопасность находящейся там инфраструктуры и противодействовать незаконной деятельности на морских территориях.

НАТО и европейские союзники США, как констатируют американские стратеги, играют определяющую роль в обеспечении безопасности и стабильности Европейского континента, и Пентагон будет поддерживать тесное сотрудничество с ними в военно-морской сфере. Формирования ВМС, действующие в прибрежных зонах Европейского континента, будут и в дальнейшем эффективно обеспечивать его безопасность и проводить морские операции как в Европе, так и за ее пределами – в Африке, странах Леванта и Юго-Восточной Азии.

Европейским союзникам США будут поставлены береговые и корабельные многофункциональные боевые информационно-управляющие системы для противоракетной обороны, включая четыре многофункциональных эсминца, вооруженных комплексами ПРО, которые к концу нынешнего года будут базироваться в портах Испании.

В соответствии с новой стратегией будет расширено присутствие ВМС США на акваториях Африки и Западного полушария. Силы флота, действующие в африканских водах, будут оснащены новейшими кораблями, включая многоцелевой быстроходный десантный корабль-катамаран типа JHSV (Joint High Speed Vessels) и передовые плавучие базы снабжения типа AFSB (Afloat Forward Staging Base), а подразделения специальных операций флота совместно с подразделениями КМП и Береговой охраной будут обеспечивать борьбу с терроризмом и противодействовать незаконной морской торговле и неправовому извлечению природных ресурсов.

В морях Западного полушария для борьбы с терроризмом и пиратством, с незаконной торговлей и другими противоправными действиями, а также для устранения последствий стихийных бедствий будут использоваться литоральные боевые корабли, быстроходные десантные корабли, передовые плавучие базы снабжения, а также медицинские и транспортные суда и плавучие средства Береговой охраны.


В соответствии с климатическими изменениями в Арктике и освобождением ото льдов значительных водных пространств морей Северного Ледовитого океана, как отмечается в стратегии ВМС США, в ближайшее время активность различных стран в этой зоне значительно возрастет. Поэтому американские ВМС в сотрудничестве с семью другими странами этого региона должны обеспечить его безопасность. Это потребует развития технических возможностей для действий в этой области как на открытых, так и покрытых льдами водных акваториях. В связи с этим ВМС планирует начать строительство ледокольного флота, а также создавать средства наблюдения, связи и разведки для контроля Арктики. В новой стратегии ВМС, правда, открыто не говорится о том, что США прямо готовятся к ведению боевых действий в Арктике, но все их намерения свидетельствуют о такой возможности.

В прошлом году Белый дом опубликовал «Дорожную карту США в Арктике 2014–2030», в которой говорится, что «после окончания холодной войны Арктический регион вновь приобрел большую стратегическую значимость. Заметное снижение ледяного покрова позволяет все более активно разрабатывать ресурсы региона. По оценкам Геологической службы США, неразведанные традиционные запасы нефти и газа в регионе составляют приблизительно 90 млрд барр. нефти, 1,669 трлн куб. футов природного газа и 44 млрд барр. газоконденсатов. Данные запасы составляют около 30% от общего объема неразведанных запасов природного газа, 13% от общего объема неразведанных запасов нефти и 20% от мировых запасов газоконденсатов. В целом в Арктике может находиться около 22% неразведанных мировых запасов углеводородов».

Там также отмечается, что «ВМС США предпримут конкретные меры по подготовке к более активному участию в своих операциях в Арктике в ближайшей (2014–2020), среднесрочной (2020–2030) и долгосрочной перспективах (после 2030 года)». В документе говорится и о том, что «по мере изменения условий безопасности в регионе и повышения доступности Арктического региона ВМС США будут оценивать свою готовность к более активным операциям. ВМС США необходимо сделать направленные инвестиции по улучшению возможностей в Арктическом регионе, чтобы защититься от факторов неопределенности и обеспечить долгосрочные национальные интересы США».

В стратегии говорится и о том, что действующие на акваториях Мирового океана Военно-морские силы США должны обеспечивать глобальное преимущество Америки над другими странами, быть способными к нанесению превентивных ударов, предотвращать конфликты, демпфировать кризисные ситуации, уничтожать агрессоров, обеспечивать свободу судоходства, развивать партнерство с заинтересованными странами, а также оказывать гуманитарную помощь и ликвидировать последствия стихийных бедствий.

В этом основополагающем документе также провозглашается принцип свободного доступа ВМС США в любой регион мира. В современной обстановке такая возможность действий американского флота встречает активное противодействие со стороны противостоящих государств и негосударственных объединений, которые не способны оказать сопротивление Вашингтону.

В соответствии с новыми стратегическими установками командования ВМС США указанный принцип будет реализован во всех сферах деятельности ВМС начиная с развития технологий, закупок вооружений и заканчивая непосредственным развертыванием военно-морских формирований в конфликтных зонах и на морских ТВД.

В заключение хочется отметить, что в последние годы агрессивность Пентагона неуклонно растет. Главное острие военной мощи Америки обретает все более четкую направленность. При этом на роль основного противника Белого дома все более и более выдвигается Россия. И это следует не из какой-то военной угрозы, которая исходит из Москвы. Все дело в том, что Вашингтон просто не видит возможности предотвратить свой финансовый коллапс в размере 19 трлн долл. и отладить экономику. Так было всегда. Вашингтону подниматься на верх экономического превосходства помогали только войны. Именно поэтому он разжигает боевые костры везде, где это возможно и необходимо. А вот к чему это может привести, не берутся предсказывать даже боевитые американские генералы. Правда, это те из них, которые знают историю.

Сегодня основной военный костер Америки полыхает на Украине, которая законно лишилась незаконно подаренного ей Крыма, предмета постоянных вожделений американских ВМС. Так что не зря, видимо, не очень сообразительный отставной вояка, генерал-майор Роберт Скейлз кричит о том, что на Украине надо «начать убивать русских». «Убивать русских, убивать так много русских, что даже российские медиа не смогли бы скрыть тот факт, что русские возвращаются на родину в гробах», – проверещал вернувшийся из Вьетнама «воин», не совсем, наверное, отдавая себе отчет в том, что говорит (даже официальный Белый дом поспешил откреститься от такого «патриота»).

Но вряд ли новая военно-морская стратегия Америки поможет ей покорить страну, которую еще никто и никогда не побеждал.

Поводы и предлоги для военных операций

На протяжении всей своей истории Пентагон «излучает» неприкрытую агрессию по отношению к остальному миру

Маркелл Бойцов


Источник: http://nvo.ng.ru/wars/2014-06-06/14_reasons.html

В наше время военные операции вооруженных сил стран Запада проводятся под благовидными предлогами установления мира и принуждения к миру, борьбы с терроризмом и с распространением ОМУ, восстановления законности и предотвращения геноцида и т.п.

В «старое доброе время» все было значительно проще и откровеннее: западные «демократии» не стеснялись прямо называть цель проводимых ими военных операций. Вот, например, решение Верховного Совета Антанты от 28 ноября 1917 года об интервенции в Россию: «Союзники примут меры, чтобы установить для защиты своих интересов… действительный контроль над развитием русской внешней политики. В осуществлении этого контроля главную роль будут играть США и Япония, заключившие между собой специальное соглашение». И уже через несколько месяцев началась военная интервенция 14 государств против нашей страны. Американцы в мае 1918 года высадили десант в Мурманске, а в августе–сентябре – экспедиционный корпус во Владивостоке. Снабжая оружием всех, кто боролся против нашей страны, янки надеялись, что их корпус доберется до европейской части России. Но и применение химического оружия не спасло интервентов от краха авантюры. Казалось, преподанный Россией урок был усвоен в США, в Англии, Франции и Японии.

Однако не успела закончиться Вторая мировая война, как США тут же приступают к планированию военных операций против СССР. В 1949 году Комитет начальников штабов ВС США разработал план войны против СССР (Dropshot), предусматривавший разгром ВС главного противника после нескольких лет ведения военных действий с последующей оккупацией и расчленением СССР в интересах достижения мировой гегемонии Соединенных Штатов.

После победоносного завершения войны Пентагон намечал разделение территории бывшего СССР на несколько зон оккупации с более чем двумя десятками районов. В каждой зоне планировалось сформировать по одному авиационному соединению с 7–8 авиагруппами (авиакрыльями) в каждом. На просторах от Прибалтики до Дальнего Востока намечалось размещение 26 оккупационных дивизий (двух в Москве, по одной в других крупных городах, таких как Севастополь, Одесса, Новороссийск, Мурманск, Владивосток). В Черном море и на Балтике должны были выполнять полицейские функции по одной авианосной ударной группе (АУГ). В наше время этот запланированный конечный этап войны назвали бы «крупномасштабной операцией по стабилизации».


В 1992 году Пентагон разработал проект руководящих указаний по оборонному планированию на 1994–1999 годы, в котором подчеркивалось: «США должны демонстрировать руководство, необходимое для установления и защиты нового мирового порядка, позволяющего убедить потенциальных соперников в том, что они не должны стремиться играть более активную роль или занять более агрессивную позицию для защиты своих законных интересов». Вот пример из разработанных в подтверждение этого документа «иллюстративных» сценариев возможных конфликтов. Пришедшее к власти «экспансионистское авторитарное правительство» РФ (это формулировка авторов указаний) при поддержке Белоруссии потребовало от Литвы, Латвии и Эстонии предоставления русским автономии. Через 6–8 месяцев возрастания напряженности 18 российских и 4 белорусские дивизии наносят удар вдоль польско-литовской границы. В течение 30 суток ОВС НАТО развертывают в прилегающих районах, в Польше и на Балтийском море 18 дивизий сухопутных войск (СВ), в том числе 7 армейских дивизий и 1 экспедиционную дивизию морской пехоты США, 6 американских АУГ, 66 эскадрилий тактической авиации, из них 45 американских, и обеспечивают поддержку операции четырьмя американскими эскадрильями тяжелых бомбардировщиков. После 90 суток военных действий силы США/НАТО, по мнению составителей указаний, празднуют победу.

На бумаге все планы казались выполнимыми, на практике, особенно в Корее и во Вьетнаме, все вышло иначе. Но прошлое постепенно забывается, и «вьетнамский синдром» перестал действовать с 80-х годов, когда США медленно, но верно стали возвращаться к военным акциям, а затем и к все более крупным военным операциям все дальше от континентальной части страны. В 1983 году была покорена Гренада, в 1986 году предпринята попытка уничтожения лидера Ливии, в 1989 году «восстановлен порядок» в Панаме, в 1991 году одержана победа над Ираком, в 1994-м готовилось вооруженное вторжение на Гаити, в 1999-м от Сербии отторгнуто Косово, в 2001-м свергнута власть талибов в Афганистане, в 2003-м свергнут режим партии БААС в Ираке, в 2011 году завершено отрешение от власти М. Каддафи в Ливии, а на 2013 год планировалось свержение руководства Сирии…

По крайней мере часть этих действий осуществлялась по шкале постепенного нарастания напряженности противостояния с использованием средств информационной борьбы, приемов экономического давления, с введением морского карантина, с ограниченным применением оружия для демонстрации решимости применить в дальнейшем военную силу в полном объеме. В последней декаде минувшего века начато регулярное установление запретных для враждебной страны полетных зон, пока ограниченное использование различных видов нелетального оружия, средств и способов киберборьбы, а в этом веке США приступили ко все возрастающему применению разведывательно-ударных БЛА и сил специальных операций.


В последние 25–30 лет довольно четко проявилось разделение военных операций США и стран НАТО на два полярных вида.

К первому виду относятся операции объединенных командований (ОК) или объединенных оперативных формирований (ООФ) с участием компонентов от всех видов ВС, включая наземные силы (сухопутные войска и морскую пехоту), проводимые в наземном, воздушном и морском пространствах противостоящего государства. При этом общая численность ОК/ООФ достигает нескольких сот тысяч человек, а группировка авиации доводится до 2–4 тыс. летательных аппаратов (ЛА). Это, так сказать, классические военные операции. Такие операции провели США со своими союзниками против Ирака (в 1991 и 2003 годах).

Ко второму виду относятся операции ОК/ООФ, в которых боевые действия в наземном, воздушном и морском пространстве противостоящего государства ведут только силы и средства воздушного нападения (береговая и палубная авиация, ракетное оружие). Это, если прибегнуть к современной терминологии, «объединенные воздушно-морские сражения». Общая численность ООФ или привлекаемых к такой операции сил ОК не превышает 100 тыс. человек, а группировку авиации, усиленную стратегической авиацией США, представляют 250–1000 ЛА. Примером являются военные операции США/НАТО против Югославии в 1999 году и в Ливии в 2011 году, когда победа была достигнута без участия наземных сил союзников. Для нанесения поражения Югославии потребовалось 37 500 вылетов авиации (из них 37% на удар) для накрытия более 4000 целей с использованием за 78 суток 23 600 авиабомб, авиационных и корабельных ракет. Для свержения режима Каддафи пришлось за 227 суток выполнить свыше 28 тыс. вылетов авиации (из них около 37% на удар) и уничтожить более 5900 целей. Опыт военной операции против Югославии в какой-то степени подтвердил идеи итальянского генерала Дуэ, показав, что цели современной войны против небольших стран могут быть достигнуты союзниками с применением только сил и средств воздушного нападения.


Мероприятия по подготовке военной операции достаточно сложны и объемны. В американских ВС они подразделяются на несколько этапов. Сначала осуществляется разработка курса действий (course of action). В соответствии с указаниями гражданского военно-политического руководства (ВПР) страны председатель Комитета начальников штабов (КНШ) отдавал предварительное распоряжение (warning order), в котором он определял цель и задачи военной операции, предполагаемое время начала боевых действий (D-Day) и их продолжительность, правила применения военных сил (rules of engagement), предполагаемое время начала мобилизации (M-Day), время начала перебросок войск/сил, военной техники и других материальных средств из США в назначенные районы (C-Day), организацию управления, степень боевой готовности сил (DEFCON), уровень готовности выделенных к переброске сил и средств их переброски, выделяемые войска/силы для проведения военной операции объединенным командованием (ОК), а также используемые порты и право использования воздушного пространства для перебросок войск/сил.

В этом же распоряжении председатель КНШ требовал от командующего ОК разработать курс действий и представить свою оценку обстановки и расчеты по развертыванию сил. Одновременно с разработкой вариантов действий командующий ОК отрабатывал предварительный план операции, уточнял чрезвычайные планы, определял необходимые модули сил. На этапе выбора курса действий председатель КНШ отдавал приказ на начало планирования (planning order) по избранному курсу действий до принятия окончательного решения ВПР страны. В это время переброски войск/сил могли быть начаты только с разрешения министра обороны. На этапе планирования военной операции председатель КНШ, действуя на основе уже утвержденного ВПР курса действий и замысла операции, отдавал приказ (alert order) на повышение готовности выделяемых сил и проведение детализированного планирования военной операции. Командующий ОК с учетом уже имевшихся у него и реально выделявшихся ему войск/сил осуществлял детализированное планирование и представлял в КНШ приказ (OPORD) на проведение военной операции. Далее наступал период выполнения военной операции. В соответствии с директивой президента министр обороны и председатель КНШ подписывали приказ на выполнение операции (execute order), утверждая план командующего ОК и назначая точное время начала выполнения плана военной операции (D-Day, H-hour). Войска/силы ОК в назначенное время приступали к выполнению приказа командующего.

В далекие 80-е годы фигурировал такой сценарий подготовки США к всеобщей войне на фоне резкого и быстрого обострения напряженности обстановки в мире.

За 15–17 суток до начала всеобщей войны США приступали к стратегическому развертыванию своих ВС. С объявлением для всех ВС боевой готовности № 2 (DEFCON 2) и полной мобилизации в стране (M-Day) осуществлялся перевод ВС с мирного на военное положение. С объявлением для ВС дня «Ц» (C-Day) начиналось проведение стратегических перегруппировок войск/сил из США в передовые районы Европы и Азии, одновременно выполнялось оперативное развертывание войск/сил США на будущих театрах войны и на театрах военных действий (ТВД). Как это ни парадоксально, но на реальное развертывание войск/сил США для проведения крупномасштабной военной операции на удаленном ТВД требовалось больше времени, чем на теоретическое (по сценарию) стратегическое развертывание ВС страны для ведения всеобщей войны.


Как схема подготовки военной операции действует на учениях и на практике? На одной из командно-штабных игр в конце прошлого века отрабатывался такой сценарий событий в зоне Тихого океана. За три месяца до начала боевых действий ВС США получают стратегическое предупреждение (strategic warning) от ВПР о неизбежном их задействовании. Спустя некоторое время имеет место агрессия. СБ ООН предъявляет стране-агрессору требование вывести свои войска в срок до 50 суток. На этапе передислокации войск/сил в район боевого предназначения и обеспечения этого района ВС США создают ООФ, состоящее из компонентов всех видов ВС. За десять суток до истечения срока ультиматума СБ ООН командующий ООФ устанавливает в районе агрессии исключительную воздушную зону (запретную для полетов авиации агрессора) и вводит исключительную морскую зону (запретную для входа и выхода кораблей и судов агрессора и его союзников).

При отработке на командно-штабных учениях менее масштабных действий, например, операции по «эвакуации некомбатантов», приказ на подготовку (alert order) мог быть отдан за шесть суток до ее начала, на передислокацию войск/сил и оперативное развертывание в течение трех суток – за пять суток и на исполнение – за сутки до начала операции.

При подготовке войны против Ирака (операция проведена в январе–феврале 1991 года) приказ на усиление группировки Объединенного центрального командования (ОЦК) компонентами видов ВС США был отдан за 164 суток до начала военных действий, а приказ на двойное усиление группировки ОЦК с утверждением замысла операции и назначением предварительной даты начала войны отдан за 79 суток. Решение относительно окончательной даты и времени начала выполнения военной операции принято за 11 дней до избранной даты, а приказ на выполнение военной операции с 03.00 17 января 1991 года (по местному времени) был подписан министром обороны и председателем КНШ за 26–27 часов до ее начала. Примечательно, что резолюция СБ ООН на использование после 15 января для прекращения оккупации Кувейта всех необходимых средств была принята за 49 суток до начала операции, то есть спустя один месяц после принятия решения в США.

К разработке плана следующей крупномасштабной военной операции против Ирака в США приступили за 14 месяцев до ее начала. Информационная подготовка стартовала более чем за полгода, когда президент США призвал ГА ООН лишить Ирак оружия массового уничтожения. За 86 суток до начала военной операции министр обороны отдал приказ на последовательное усиление всех компонентов ОЦК. Когда переброски и оперативное развертывание сил США и союзников на Ближнем Востоке практически были завершены, президент США потребовал от руководителя Ирака покинуть страну в течение двух суток. Через два дня после предъявления ультиматума, 20 марта 2003 года, ВС США и их союзников официально начали военную операцию против Ирака.

Иногда подготовка операции осуществляется в весьма сжатые сроки. Так, например, решение на проведение военной операции против Афганистана в 2001 году было принято за 20 суток до ее начала, приказ на усиление группировки ОЦК отдан за 18 суток, а окончательное решение на проведение операции объявлено за 5 суток до ее начала.


Подготовка военной операции ОВС НАТО ранее в общих чертах соответствовала американскому стандарту с той разницей, что приходилось согласовывать состав привлекавшихся к ней сил и средств стран-участниц и действовать в условиях единогласия на высшем уровне. Руководящие органы блока (Совет НАТО и Военный комитет НАТО) определяли цели, масштаб и замысел операции и издавали соответствующие директивы. Общее планирование операции осуществлял верховный главнокомандующий (ВГК) ОВС НАТО, детализированное – командующий ОК или ООФ. После получения директивы на задействование сил (force activation directive) ВГК предупреждал командование национальных ВС о предстоящем задействовании сил (activation warning) и одновременно сообщал предварительный перечень потребных ему сил и возможностей. Затем он направлял командованию национальных ВС запрос на выделение для НАТО необходимых конкретных сил и подготовку их к передислокации (activation request), завершал разработку детального плана передислокации и представлял руководящим органам блока план операции ОК/ООФ. Примечательно, что часть выделяемых сил могла начать передислокацию после получения предупреждения или запроса ВГК.

Руководящие органы блока после утверждения плана операции и правил применения военной силы направляли ВГК директиву на исполнение плана (execution directive). ВГК отдавал приказ на задействование сил (activation order) с объявлением состава сил, даты вступления в действие плана передислокации, порядка передачи сил из национального подчинения под оперативное управление НАТО. После этого уже все выделенные силы приступали к передислокации в назначенные районы сосредоточения, где поступали в подчинение командующему ОК/ООФ НАТО и под его управлением осуществляли оперативное развертывание. В дальнейшем ВГК доводил до ОК/ООФ правила применения военной силы (ROE implementation) и объявлял время начала боевых действий (execution date). В свою очередь, командующий ОК/ООФ отдавал приказ на выполнение плана операции.

Порядок организации и проведения крупномасштабной военной операции НАТО периодически отрабатывался на командно-штабных учениях и на других мероприятиях оперативной подготовки НАТО. В качестве примера приведем краткое содержание условных действий блока в конце прошлого века на одном из учебных мероприятий по сценарию «кризис на полуострове».

СБ ООН предъявляет агрессору ультиматум с требованием вывести войска с оккупированной им территории в срок до 60 суток. Под эгидой НАТО создается многонациональное экспедиционное ООФ в составе до 8 дивизий СВ, более 20 эскадрилий ВВС, 2 авианосных ударных и 2 авианосных противолодочных групп, 1 амфибийно-десантного соединения, 4 групп ПЛ, а костяком ООФ становится контингент НАТО численностью в 200 тыс. человек. Первый этап подготовки операции, включая цикл планирования (с завершением разработки и рассылки проекта плана операции) и перевод выделенных сил в трехсуточную готовность к началу передислокации, занимает около 24 суток. Этап развертывания и устрашения (на нем предусматривалась отработка установления эмбарго для противника и защита своих морских коммуникаций) длится около 36 суток.

Почему на учебных мероприятиях ОВС НАТО считалось, что СБ ООН дает агрессору 60 суток на вывод его войск/сил с захваченной территории? Это объясняется возможностями НАТО по времени для приведения выделяемых сил в готовность и для переброски их на соответствующий театр военных действий. Например, имелись силы первоочередного развертывания НАТО (NATO response force) численностью в 25 тыс. человек. Половина этих сил приводилась в готовность к переброске за 2–30 суток, а другая – за 10–60 суток. В сухопутных войсках евро-азиатских стран НАТО предусмотрено иметь девять армейских корпусов быстрого развертывания с номинальной численностью личного состава в каждом до 100 тыс. человек (срок формирования корпуса – 60–90 суток).

Сроки приведения в готовность и переброски в удаленные районы выделяемых в ООФ НАТО компонентов ВМС и особенно ВВС значительно меньше, чем у СВ, что в целом, видимо, и определяет для ООФ НАТО способность приступить к осуществлению военной операции через 60 суток после получения мандата СБ ООН или Совета НАТО. Это же верно и в отношении американцев. Например, в 1990 году через неделю после захвата Ираком Кувейта в зоне ОЦК были две, а спустя три недели – уже четыре АУГ ВМС США. К исходу седьмого дня кризисной обстановки группировка ВВС США была усилена первым авиакрылом тактической авиации и в дальнейшем продолжала наращиваться. Через 18 суток после агрессии Ирака в зоне ОЦК уже была в полной боевой готовности 7-я экспедиционная бригада морской пехоты (переброшенный по воздуху из США ее личный состав в количестве 18 тыс. человек получил с судов заблаговременно складированную военную технику), а спустя 52 суток с начала агрессии полностью боеготовой стала и 24-я пехотная дивизия СВ (личный состав в количестве 17 400 человек доставлен из США по воздуху, военная техника и другие материальные средства переброшены транспортными судами). В 2003 году на переброску из США в зону ОЦК (личный состав – воздухом, техника – морем) потребовалось с момента объявления приказа 35 суток для 82-й воздушно-десантной дивизии, 37 суток для 101-й воздушно-штурмовой дивизии, более 70 суток для 4-й пехотной дивизии США и более 75 суток для переброски из ФРГ 1-й бронетанковой дивизии Великобритании. 3-ю пехотную дивизию США, личный состав которой после переброски по воздуху принимал военную технику, складированную в Кувейте, Катаре и на судах, развернули за 35 суток.

Несомненно, что сроки подготовки операций и состав привлекаемых для их проведения сил в реальности и на учебных мероприятиях меняются в зависимости от реально складывающейся или задаваемой учебной обстановки. Например, различны как сроки подготовки военной операции США/НАТО против Югославии в 1998–1999 годах и против Ливии в 2011 году, так и состав привлекавшихся сил в операциях США и их союзников против Ирака в 1991 и 2003 годах.



При подготовке военной операции страны Запада тщательно планируют не только боевое, тыловое, техническое и специальное обеспечение. Все большее значение приобретает способность осуществлять наступательные информационные операции (психологическую борьбу, РЭБ, дезинформацию, действия в компьютерных сетях) для создания хаоса в противостоящей стране и в ее ВС. Осуществляется настройка общественного мнения стран Запада на борьбу «сил добра против сил зла» и подстрекательство населения «плохого» противостоящего государства к антиправительственным выступлениям и формированию в этом государстве «пятой колонны».

Силы и средства РЭБ готовятся к ослеплению и оглушению противника электронными и огневыми средствами – подавлению или уничтожению РЛС, узлов связи, радио- и телевизионных центров и других подобных объектов. Готовится внедрение в связные, радиовещательные и телевизионные каналы противника своих средств для передачи дезинформации. Планируется ввести в действие более двух десятков отрядов национальной и боевой кибернетической поддержки, которые еще до начала военной операции призваны продемонстрировать противнику угрозу последствий в случае эскалации им напряженности, а в ходе операции – нейтрализовать работу объектов сетевой инфраструктуры, использование заложенной в компьютерах информации, функционирование органов управления ВПР и органов управления войсками/силами и оружием противника.

Намечается еще до начала боевых действий заброска на территорию противника более 600 разведывательно-диверсионных отрядов, призванных с началом операции нейтрализовать значимые военные и гражданские объекты.

Если раньше в основе подготовки операции лежало тыловое обеспечение, то теперь многое строится на трех китах – тыловом, разведывательном и связном обеспечении. Два примера.

В 1990–1991 годах против Ирака союзники сосредоточили в зоне ОЦК до 750 тыс. военнослужащих со штатной техникой и запасами расходных материальных средств на 45–60 суток ведения боевых действий. За время подготовки и проведения операции более 400 американских больших военных и гражданских транспортных самолетов перебросили в зону ОЦК свыше 500 тыс. человек и полмиллиона тонн грузов, а 300 военных и зафрахтованных американцами судов доставили около 3 млн тонн сухих грузов (и это без учета доставленных в зону ОЦК на танкерах всех видов горючего). Так было организовано транспортное обеспечение, переброски личного состава, подвоз и накопление материальных средств. В 2003 году в зоне ОЦК для обеспечения проведения аналогичной операции против Ирака союзниками было сосредоточено 118 разведывательных пилотируемых и беспилотных ЛА и 46 самолетов ДРЛОиУ. При этом для ведения разведки, поддержания связи, осуществления навигационного и других видов обеспечения использовались 50 космических аппаратов. Это пример подготовки боевого, технического и специального обеспечения.

Планирование организации перебросок личного состава и военной техники ведется в соответствии с курсом действий, определяющим порядок и последовательность ввода в сражение компонентов видов ВС, родов войск/сил видов ВС. Например, в 2003 году в течение 48 часов против Ирака были задействованы сначала силы специальных операций, на следующие сутки начали наступление сухопутные войска и морская пехота, еще через сутки к проведению воздушного наступления подключились ВВС и ВМС союзников. В 1991 году наземные силы коалиции участвовали в полуторамесячной операции против Ирака лишь в ее последние четверо суток, завершая усилия ВВС и ВМС союзников. Отсюда в 90-е годы получила популярность идея «формирования боевого пространства» – создание в течение полутора или нескольких недель благоприятной обстановки для предстоящего проведения решающего наступления наземных сил. Этап формирования боевого пространства включал завоевание господства на море и превосходства в воздухе, проведение морской десантной операции, ведение ограниченных боевых действий на суше наземными силами, оказание непосредственной авиационной поддержки морской пехоте и сухопутным войскам, изоляцию районов боевых действий, уничтожение ОМУ, ракетного оружия, выполнение блокадных действий и наступательных минных постановок. В наши дни идея формирования боевого пространства получила развитие концепцией совместного оперативного доступа.

Очевидно, что революция в военном деле повлияла на подготовку военной операции, повысив степень осведомленности по обстановке, сократив сроки принятия решения на проведение операции и длительность процесса планирования операции с проведением многочисленных расчетов. Но этот выигрыш во времени пока не сопровождается резким ускорением сроков перевода войск/сил в готовность и сроков их перемещения в пространстве. Отсутствие такого резкого ускорения у стран Запада определяет реально существующие сроки переброски в удаленные районы предназначения крупных контингентов войск/сил и соответствующих материальных средств и необходимость для США иметь близ потенциальных очагов напряженности как заблаговременно развернутый наряд войск/сил, так и заблаговременно заскладированный запас материальных средств на суше и на судах в море для перебрасываемых авиацией военных контингентов.

При подготовке региональных военных операций столь же очевидна важность скорейшего сосредоточения в удаленных районах предназначения сил и средств воздушного нападения и сил специальных операций США/НАТО. Фактором стратегического и регионального сдерживания устрашением на этапе приготовления крупномасштабной военной операции становится угроза и искусство осуществления тех наступательных киберопераций демонстративного и предупредительного характера, которые не требуют сколько-нибудь длительного времени на подготовку.