Архив метки: Общие вопросы

Военная космическая программа США: проблемы и перспективы

Степанов А.С.,

м.н.с. ЦВПИ ИСКРАН

e-mail: astepano89@gmail.com [1]

 

 

В настоящее время космическое пространство всё больше приобретает черты если не театра военных действий, то пространства для конкуренции, противостояния и противодействия ключевых действующих лиц мировой политики. Этот факт зачастую преподносится средствами массовой информации как одна из новых тенденций развития мирового военно-политического процесса. Однако ничего принципиально нового в этом процессе нет. От начала воплощения космических программ (как СССР и США, так и других стран) в жизнь по сию пору они имеют чётко выраженную военную окраску и используются, в основном, в чисто военных или военно-гражданских целях.

Однако после окончания Холодной войны конкуренция и военное противостояние в космосе имеют совершенно иной характер, чем во времена американо-советской «космической гонки». Сегодня первенство в космических технологиях неоспоримо принадлежит США. Кроме того, появляются новые державы (такие как Китай и Индия), имеющие возможность выводить спутники в космическое пространство. Они не стремятся превзойти космическую программу США, однако хотят сделать свои космические программы (в т.ч. военные) конкурентоспособными и дающими конкурентные преимущества в смежных с космосом областях, таких как C4ISR (командование, управление, компьютеры, наблюдение, разведка и рекогносцировка).

Учитывая вышеописанную конъюнктуру, исследование проблем и перспектив развития военной космической программы США представляет, на наш взгляд, большой интерес. Следует отметить, что в настоящем исследовании под военной космической программой понимаются действия в космосе, осуществляемые Министерством обороны США. При этом не будут рассматриваться программы, осуществляемые разведсообществом (хотя зачастую они координируют между собой свои действия в космосе), по причине различий в организационной структуре, целях и задачах и других особенностей. Для начала определим, какие системы используются Министерством обороны США в настоящее время.

Во-первых, это спутники связи, обеспечивающие непосредственную связь с подразделениями на поле боя. Речь идёт, прежде всего, о Военной системе спутниковой связи (Defense Satellite Communications System), использующейся по всему миру всеми видами вооружённых сил США. Вскоре её должна сменить более современная и обладающая большей многозадачностью система «Wideband Global SATCOM»[2]. Также используются такие системы спутниковой связи как Milstar, грядущие ей на смену спутники Advanced Extremely High Frequency (AEHF)[3] и система узкополосной связи «Mobile User Objective System» (MUOS).

Огромное значение для современных вооружённых сил имеет спутниковая навигация, использующаяся в большинстве видов современной военной техники и повысившая как потенциал переброски войск от мест базирования до театров военных действий, так и точность нанесения авиационных и артиллерийских ударов. В вооружённых силах США эту роль выполняют спутники GPS, нашедшие широчайшее применение и в невоенных областях.

Нельзя не упомянуть и о системах раннего предупреждения о ракетном нападении, используемых для отслеживания пусков баллистических и иных ракет и для установления местонахождения пусковых площадок. Речь идёт о таких спутниковых системах, как Программа обеспечения обороны (Defense Support Program (DSP), Инфракрасная система космического базирования (Space-Based Infrared System (SBIRS) и Система инфракрасного наблюдения земной поверхности третьего поколения (Third Generation Infrared Surveillance (3GIRS). Кроме этих систем, фиксирующих с помощью инфракрасных датчиков пуск ракеты, США используют также Космическую систему наблюдения и сопровождения (Space Tracking and Surveillance System) для слежения за движением баллистической ракеты на среднем участке траектории.

Большую роль, особенно для Военно-воздушных сил, играют метеорологические спутники как военного, так и гражданского назначения, позволяющие получить информацию о погоде в любой точке мира за счёт атмосферных, океанографических исследований, мониторинга солнечной активности и пр. Метеорологические спутники, собирающие информацию для военного ведомства США, входят в Военную метеорологическую спутниковую программу (Defense Meteorological Satellite Program (DMSP). Запланированные ранее альтернативные системы: Defense Weather Satellite System (DWSS) и National Polar-orbiting Operational Environmental Satellite System (NPOESS) были отменены в результате бюджетных сокращений[4].

Необходимо упомянуть также и виды ракет-носителей, используемых для выведения в космическое пространство полезной нагрузки как военного, так и гражданского назначения. Это Перспективные одноразовые ракеты-носители (Evolved Expendable Launch Vehicles), такие как Атлас-5 и Дельта-4, а также ракеты серий «Пегас», «Таурус» и «Минотавр».

Далее представляется необходимым рассмотреть роль и место, отводящееся военным аспектам космической деятельности в доктринальных документах, посвящённых космосу и национальной безопасности США.

В XXI веке особое внимание космической сфере уделяли и Джордж Буш-младший, и Барак Обама, что отражено в важнейших доктринальных документах, определяющих политику США в области обороны и безопасности – Стратегиях национальной безопасности, выпущенных упомянутыми администрациями.

В своей первой Стратегии, увидевшей свет в 2002 году, Дж. Буш-мл. оправдывает интерес США к космической сфере прежде всего возникшей в начале века необходимостью передового базирования всех видов вооружённых сил США в регионах, удалённых от основной территории страны (таких как Афганистан), и проведения заокеанских войсковых операций[5]. Защита жизненно важной инфраструктуры США в космосе представляется авторам Стратегии такой же важной задачей, как и способность защищать территорию США, проводить информационные операции и обеспечивать доступ к удалённым театрам военных действий[6].

В Стратегии 2006 года отмечается, что одним из вызовов, способных подорвать военное превосходство Соединённых Штатов, является возможность проведения государствами и негосударственными акторами операций в космосе и киберпространстве[7].

В Стратегии национальной безопасности 2010 года, выпущенной первой администрацией Б. Обамы, тема космоса нашла своё заслуженное место в комплексном подходе к вопросам безопасности, являющемся «визитной карточкой» этого документа. Возможности вооружённых сил США в космическом пространстве, по мнению авторов стратегии, играют неотъемлемую роль в обеспечении национальной и глобальной безопасности наравне с землёй, воздухом, морем и киберпространством[8], которые называются в документе не просто средами для проведения военных операций, но и всеобщим достоянием человечества, охрана которого также является приоритетом национальной безопасности[9]. Угрозами национальной безопасности администрация Обамы называла попытки перекрыть США доступ к упомянутым средам или использование их с враждебными целями[10]. Одновременно с этим в документе отмечается роль космического сообщества и космических исследований как катализатора научно-технического и коммерческого прогресса в США и в мире в целом. Утверждается, что Соединённые Штаты выступают за ответственное и мирное использование космоса, но при этом признают за собой право на самооборону в этой сфере. Подчёркиваются намерения США инвестировать в передовые научные исследования и разработку новых технологий, промышленную базу и человеческий потенциал. Планировалось также более тесное сотрудничество с университетами для улучшения подготовки кадровой базы для космической сферы[11].

Более подробно позиция США по вопросам космоса описывается в специфических документах, посвящённых этой теме и в том числе космическому измерению обеспечения национальной безопасности. Прежде всего, речь идёт о таком документе, как «Национальная политика в области космоса», основном документе, определяющем характер деятельности США в космическом пространстве. Его последнее издание было выпущено администрацией Обамы в 2010 году. Оно, в свою очередь, опирается на документ, принятый администрацией Дж. Буша-младшего в 2006 году. Заложенные в нём принципы осуществления космических программ во многом повторяются и в документе администрации Обамы, поэтому есть смысл остановиться на них подробнее.

Главным принципом космической деятельности США провозглашается ответственное использование космоса в мирных целях. Но этот принцип, по мнению авторов, не исключает осуществление оборонной и разведывательной деятельности в целях обеспечения национальной безопасности[12]. Также отмечается, что США не приемлют никаких ограничений на «фундаментальное право Соединённых Штатов действовать и получать информацию из космоса»[13]. Кроме того, согласно документу, США будут рассматривать целенаправленное вмешательство в их космические системы как посягательство на их права[14]. Поэтому США намерены не допускать подобных посягательств, как и разработки возможностей для их осуществления, а также, при необходимости перекрывать враждебным акторам доступ к космическим возможностям, угрожающим интересам США. Среди целей космической политики США в области обороны и безопасности относится, безусловно, обеспечение доступности космических возможностей и создание прочной научно-технической базы для военных и гражданских нужд[15]. Признаётся, что национальная безопасность всё в большей степени зависит от космической сферы[16]. Отдельно выделяется значимость космической сферы для обеспечения многоуровневой противоракетной обороны[17].

Аналогичный документ, изданный первой администрацией Б. Обамы в 2010 году, как было сказано выше, базируется на предшествующем, однако имеет и ряд отличий. Прежде всего, новый документ отличается повышенным вниманием к вопросам международного сотрудничества и экономической целесообразности в осуществлении космических программ. Однако большинство принципов космической политики остались неизменными, что свидетельствует о стремлении авторов стратегии найти «золотую середину» между национальными интересами в космосе и экономической необходимостью. В разделе общих руководящих принципов значится усиление лидерства США в связанных с космосом областях науки и техники и промышленности[18]. Отдельное внимание уделяется развитию инфраструктуры космических запусков: в частности предписывается доставлять на орбиту правительственную полезную нагрузку, используя только ракеты-носители, произведённые в США, за исключением особых случаев, а также инвестировать в модернизацию существующей инфраструктуры космических запусков[19]. Также особое внимание уделяется поддержанию и усовершенствованию глобальных навигационных спутниковых систем, таких как GPS и её правительственных дополнений[20]. Созвучно этим принципам выглядят и руководящие принципы в отношении национальной безопасности, где во главу угла Стратегия ставит экономическую эффективность, выживаемость и развитие космических систем.[21]

Отдельно вопросам национальной безопасности в космосе посвящена «Стратегия национальной космической безопасности», принятая администрацией Обамы в 2011 году. Лейтмотивом Стратегии является представление о том, что стратегическая обстановка в космосе определяется тремя тенденциями: перегруженностью, состязательностью и конкуренцией в космической сфере[22]. Перегруженность космоса рукотворными объектами связана прежде всего с количеством стран, обладающих спутниками в космическом пространстве (более шестидесяти[23]), и количеством орбитального мусора, угрожающего сохранности мировой космической инфраструктуры. Состязательность в космической среде подогревается уязвимостью размещённых в ней систем перед относительно легкодоступными противокосмическими средствами, способными уничтожить их или нарушить их работу, что может привести к последствиям, выходящим за пределы космоса[24]. Авторы документа отмечают, что за последнее время повысилась и конкурентность в космической сфере. Причиной этого служит развитие технического прогресса и доступность космических технологий, что значительно снижает входной барьер на рынке космических систем и, соответственно, уменьшает конкурентные преимущества США перед другими государствами, их объединениями и негосударственными акторами. Высокая международная конкуренция в сфере космических технологий создаёт проблемы американским поставщикам, которые, в свою очередь, зависят от поставок многих компонентов из-за рубежа[25].

Несмотря на свою развитость, военная космическая программа Соединённых Штатов испытывает ряд проблем, которые в той или иной степени затрудняют её осуществление.

Прежде всего, речь идёт о сокращении бюджетного финансирования космических программ, так как оно наиболее сильно ударило по самым перспективным отраслям и проектам военно-космического характера.

Одной из самых насущных проблем американской космической отрасли в целом является сокращение бюджетного финансирования космических программ, включая оборонные и разведывательные. Связаны они  как с колоссальными затратами на проведение военных операций в Ираке и Афганистане и всеобщим экономическим спадом 2007-2010 годов, так и с секвестрацией бюджета, причиной которой послужила неспособность законодательной и исполнительной власти в США прийти к компромиссу по бюджетным вопросам в начале 2013 года.

Какие военно-космические программы подверглись сокращению за последние два года, а также ситуацию на 2015 финансовый год наглядно иллюстрирует таблица 1.

Таблица 1. Сравнение бюджетов военно-космических и связанных систем

Закон о военных ассигнованиях 2013 ф.г. Закон о военных ассигнованиях 2014 ф.г. 2015 ф.г.
Запрос Президента Утверждено Конгрессом
Спутники и связанные программы
Mobile User Objective System (MUOS) 167,3 53,0 221,0 221,0
Advanced Extremely High

Frequency (AEHF)

708,3 594,6 613,3 607,5
Global Positioning System (GPS) 1232,2 1220,4 1028,2 1051,6
Space Based Infrared System

(SBIRS)

972,9 873,1 796,4 796,4
Wideband Global SATCOM

(WGS)

48,8 45,9 70,4 67,5
Модификация метеосистемы 0,000 0,000 39,9 39,9
Space Fence н/д 292,4 214,1 154,1
SPOC Mission Systems (JSPOC) н/д 58,5 73,8 73,8
Системы запуска
Evolved Expendable Launch

Vehicle (EELV)

1492,8 1512,8 1381,0 1428,7

(2013-2015 ф.гг.), млн. долл.

Источник: U.S. Defense Space-Based and -Related Systems Fiscal Year 2014 Budget Comparison 2013-2015

http://spacefoundation.org/sites/default/files/downloads/04%2003%2013%20FY%2013%20Military%20Space%20v7.pdf;

http://spacefoundation.org/sites/default/files/downloads/01.15.14%20FY%2014%20Military%20Space.pdf;

http://spacefoundation.org/sites/default/files/downloads/Update%206%20FY%202015%20DoD%20Space%20Budget%20Comparison.pdf

Как показывает таблица, все без исключения крупные военно-космические спутниковые программы подверглись финансовым сокращениям в результате секвестрации бюджета на 2014 финансовый год. Наиболее существенно было сокращено финансирование таких программ, как MUOS, AEHF и SBIRS, ассигнования на каждую из которых уменьшились приблизительно на сто миллионов долларов. В настоящее время ситуация с финансовым обеспечением этих программ несколько улучшилась, однако в бюджете на 2015 финансовый год ни одной из этих программ не было выделено больше средств, чем указывалось в запросе президента. Кроме того, была значительно сокращена бюджетная поддержка проекта Space Fence, признанного Конгрессом экономически неэффективным. Более благоприятная ситуация, отражающая приоритеты военно-космического направления складывается с навигационной системой GPS и системами ракет-носителей EELV, затраты на которые начинают приближаться к досеквестровому уровню. Также начинают возобновляться работы по усовершенствованию оборонной системы наблюдения за погодой, на что на 2015 финансовый год Конгресс США выделил почти 40 млн долларов. Кроме того, на 2015 финансовый год были увеличены бюджетные ассигнования, в частности, на закупку космических систем, связанных с управлением беспилотными летательными аппаратами[26], а также общий объём затрат Министерства обороны на НИОКР в космической сфере[27].

Во-вторых, следует отметить некоторые трудности, связанные с организацией закупок в космической сфере, осуществляемых Министерством обороны США. Связано это прежде всего с тем, что, как уже отмечалось выше, космические системы требуют для своего создания и работы значительных капиталовложений, как на этапе разработки, так и на производственном этапе. В значительной степени на работу космической программы министерства обороны повлияло увеличение расходов на большинство программ, приведшее к задержкам в их исполнении[28].

Разницу между изначально запланированными затратами и текущей стоимостью основных космических проектов минобороны США наглядно иллюстрирует график.

гао косм закупки

Рисунок 1. Сравнение первоначальной и текущей стоимости отдельных крупных программ закупок в космической сфере с 2013 по 2014 ф.гг. (в млн. долл. 2014 ф.г.)

Источник: GAO-14-382T, March 12, 2014, p. 3 // http://www.gao.gov/assets/670/661567.pdf

 

Параллельно с этим негативный эффект создает и осуществление большого количества оборонных программ при ограниченном финансировании. Это приводит к тому, что в итоге выполняются программы, победившие в своеобразной конкурентной борьбе за финансирование, а не наиболее целесообразные. Другим негативным фактором является использование министерством обороны только что открытых или находящихся на этапе разработки технологий. Из-за того, что технологии, использующиеся в космической сфере крайне сложны, зачастую невозможно точно определить, когда завершится процесс разработки и испытаний той или иной технологии. Одновременно с временными рамками, могут увеличиться и объёмы финансирования.

В частности, из-за вышеупомянутых рисков были отложены или отменены следующие программы:

  • Система космического наблюдения ВВС США или Космическая радиолокационная линия (Space Fence). Система должна была прийти на смену устаревшей аналогичной системе наблюдения, запущенной в 1959 году[29]. Эта наземная система мультистатических радаров предназначалась для выявления большого количества мелких космических объектов, таких как космический мусор. Изначально Министерство обороны США планировало заключить контракт на разработку системы в июле 2012 года, однако из-за пересмотра бюджета проект был перенесён на 2014 год[30].
  • Космическая система точного слежения (Precision Tracking Space System). Система инфракрасного слежения за баллистическими ракетами, заказанная Агентством по противоракетной обороне МО США. Была отменена в октябре 2013 года[31].
  • Коммуникационная система MUOS испытывает трудности с введением в эксплуатацию в связи с тем, что запуск третьего спутника системы был отложен на полгода. В результате вооружённые силы США пока не могут пользоваться системой. При этом спутники узкополосной связи, используемые в настоящее время, уже превысили свой расчётный срок службы[32].

Министерство обороны предпринимает ряд мер для повышения эффективности своей деятельности в космосе. Во-первых, в рамках спутниковых программ разрешено совмещать этапы разработки и производства космических систем. По мнению специалистов из МО США, это позволит избежать нескоординированности между этими этапами, что, одновременно с высокой стоимостью спутников, приводит к тому, что первый работающий прототип используется и для испытаний, и для непосредственного осуществления своих функций[33]. Во-вторых, c этого года все программы министерства обороны, включая космические, должны проходить независимую экспертизу на стадии разработки[34]. В-третьих, планируется перейти к практике создания отдельных наземных систем управления для новых спутниковых систем вместо их совместного использования[35].

Однако существует и другой ряд проблем, связанных с организационной структурой военной космической программы в рамках Министерства обороны США, что значительно усложняет управление осуществляемыми проектами и надзор за их исполнением. Отсутствие единого органа или должности ответственного за космическую деятельность министерства обороны, контроль и координацию приводит к таким последствиям, как задержки ввода систем в эксплуатацию и несоответствие по времени между выпуском спутников, наземных систем управления и пользовательских терминалов, куда поступает информация со спутников. Однако зачастую спутники разрабатываются и создаются быстрее, чем два других элемента системы, в результате чего спутники запускаются на орбиту, когда вся система ещё не функционирует. Соответственно, вооружённые силы не могут воспользоваться ими, а спутники проводят часть своего ограниченного срока службы в космосе, не выполняя никаких функций[36].

Такое положение является отражением сложного состава ведомств, отвечающих за военно-космическое направление в министерстве обороны.

Ответственным за общее проведение и планирование операций, связанных с обороной и безопасностью в космосе, является Стратегическое командование вооружённых сил США. За космическую деятельность видов вооружённых сил США отвечают соответствующие структуры: Командование космической и противоракетной обороны Армии США, Космическое командование ВМС США и Космическое командование ВВС США. Также с космической деятельностью тесно связано Командование воздушно-космической обороны Северной Америки, в которую объединены системы противовоздушной и противокосмической обороны Америки и Канады. Важную роль в военно-космической сфере играет и Национальное управление военно-космической разведки США (УНР), подотчётное как Директору национальной разведки, так и Министру обороны Соединённых Штатов.

Из-за отсутствия общего бюджета, а также единого органа, который занимался бы координацией, оценкой экономической эффективности разрешением конфликтов и несостыковок между всеми военно-космическими программами, возникают задержки в их осуществлении и прочие трудности. Для решения этих проблем в 2010 году при министерстве обороны был создан Оборонный космический совет[37] — консультативный форум для обсуждения проблем, связанных с космической сферой, в котором принимают участие руководители соответствующих организаций и направлений. Его главной целью служит информирование заинтересованных структур в составе министерства обороны о программах, бюджетных вопросах и приоритетах в военно-космической сфере.

Увеличивающаяся стоимость космических программ и запуска спутников, высокие риски потери спутников в результате неудачного запуска, столкновения с космическим мусором или поражения противоспутниковым оружием противника не позволяют в полной мере выполнить задачу создания космических систем одновременно обладающих экономической эффективностью, выживаемостью и широкими возможностями, поставленную в «Национальной политике в области космоса» администрации Обамы.

Это побуждает министерство обороны изменить подход к разработке и производству космических систем, что рекомендуют некоторые эксперты[38]. Суть нового подхода заключается в том, чтобы отойти от производства дорогих, комплексных и многозадачных спутников, основанных на дорогостоящих технологиях. Вместо этого предлагается разрабатывать и производить удешевлённые кастомизированные спутники, создаваемые для конкретной задачи и конкретного потребителя. Кроме того в целях экономии средств предлагается устанавливать государственные модули на коммерческие спутники[39]. Также министерство обороны намерено создать конкурентную среду среди компаний, предоставляющих пусковые услуги, в отношении запусков ракет-носителей EELV. До сих пор право запускать эти ракеты принадлежало United Launch Alliance, совместному предприятию компаний «Боинг» и «Локхид Мартин».

Большую опасность для осуществления военно-космической программы США представляют противокосмические возможности, к которым могут получить доступ возможные противники США. Под противокосмическими возможностями обычно подразумеваются:

  • Возможность осуществления непосредственной ударной или кибернетической атаки на объекты космической инфраструктуры, находящиеся как на Земле, так и в космосе.
  • Активное радиоэлектронное подавление, нарушающее связь между элементами космической системы. Особенно легко может быть использовано против военно-космических систем, имеющих коммерческое применение (таких как GPS), поскольку формат используемых ими сигналов широко известен.
  • Лазерное ослепление, направленное против систем формирования и передачи изображений. Может вывести спутник из строя как временно, так и окончательно, однако не уничтожает его полностью.
  • Электромагнитный импульс, возникший в результате высотного или космического ядерного взрыва. Особенно уязвимы к таким атакам спутники, находящиеся на низкой околоземной орбите.

Противокосмические возможности обычно воплощаются в создании противоспутниковых систем. Наземные противоспутниковые системы обычно принимают вид систем пуска ракет, способных достигнуть космического пространства. Системы, расположенные в космосе, должны занять ту же орбиту, что и их цель, а затем использовать один из описанных выше методов уничтожения возможностей спутника. Противокосмическое оружие является частью возможностей преграждения доступа и блокирования территории[40], призванной лишить противника стратегических преимуществ в определённой зоне (как правило, в современном понимании речь идёт о преимуществах в космосе, в воздухе и на море).

Учитывая возрастающую зависимость США от спутниковых и других космических систем, их вывод из строя гарантированно самым негативным образом скажется на боеспособности всех видов вооружённых сил США.

В настоящее время противокосмические системы разрабатываются в таких странах, как США, Россия, Китай, Индия и Израиль[41].

В настоящее время наибольшую угрозу для США, по оценкам ряда экспертов, представляет противоспутниковая программа Китая. Связано это, прежде всего, с проведёнными Китаем успешными испытаниями противоспутникового оружия.

11 января 2007 года метеорологический спутник Фэнъюнь 1-3, имеющий в поперечнике 2 метра (+ 9 м батареи) был сбит китайской стороной при помощи ракеты Дунфэн-21[42]. Это стало наглядной демонстрацией наличия у Китая комплексной инфраструктуры, которая может быть использована для точного поражения находящихся в космосе небольших целей, в том числе датчиков, отслеживающих технологий и компьютерных систем. В результате взрыва образовалось более 900 частиц космического мусора размером более 10 см, тем самым повысив общий объём космического мусора, находящегося на земной орбите, на 10%. Год спустя аналогичный манёвр был проведён и США: американский спутник-шпион USA-193, сошедший с орбиты и начавший падение на Землю, был сбит ракетой SM-3, выпущенной с борта ракетного крейсера USS Lake Erie.

Американцы обеспокоились тем, что Китай, возможно, поставил себе целью приобрести противоспутниковое оружие, то есть нарастить определённое количество противоспутниковых установок с тем, чтобы иметь возможность уничтожать американские спутники на низкой околоземной орбите для получения преимущества в возможном конфликте. Хотя США намного опережает Китай по возможности сбивать спутники, зависимость Китая от их бесперебойной работы намного ниже, чем у США. Однако спутниковые возможности Китая всё больше увеличиваются, так что это преимущество временное. Кроме того, если бы предполагаемый конфликт произошел, и США вознамерились бы атаковать китайские наземные противоспутниковые объекты (такие как командные центры), это сразу же резко усилило бы эскалацию конфликта.

Эксперты предполагают, что в качестве основного сценария, при котором противоспутниковое оружие могло бы использоваться Китаем, мог бы выступить вооруженный конфликт из-за Тайваня. Также предполагается, что наряду с ракетами в качестве такового оружия Китай может использовать микроспутники, способные нанести повреждения спутникам противника, а также лазеры и микроволновое излучение. Это приведёт к увеличению количества космического мусора, который, в свою очередь, может быть использован как противокосмическое оружие. Американские опасения подогреваются рядом китайских научных и публицистических трудов, авторами части которых являются военные. В них приветствуется и поощряется идея создания китайского противоспутникового потенциала. Кроме того в стратегических документах Китая содержится пункт о победе в информационных войнах[43]. Неуверенность создаёт также закрытость китайской военной и космической программ.

Без сомнения, противокосмическим потенциалом обладает и Россия. Мощная противоспутниковая программа разрабатывалась и испытывалась в Советском Союзе, однако в последние 5 лет в СМИ стали появляться сообщения о возобновлении разработок противокосмических систем или размораживании советских программ. Например, в 2009 году бывший секретарь Совета Безопасности РФ академик РАН Андрей Кокошин заявил о правомерности развития в РФ противоспутниковых возможностей: «Россия, безусловно, имеет все основания работать над такого рода средствами и в случае необходимости продемонстрировать возможность того, что она может соответствующим образом обеспечивать свои интересы национальной безопасности в космическом пространстве»[44]. Учёный отметил, что исследования в рамках подобных проектов ускорились после того, как США в одностороннем порядке вышли из договора по ПРО, отметив, что противоракетное оружие может быть использовано и как противоспутниковое, что делает наращивание систем ПРО Соединёнными Штатами угрозой космическим возможностям России[45]. О разработках противоспутниковых систем заявил в том же году и тогдашний заместитель Министра обороны РФ генерал Поповкин. По его словам, такие разработки оправданы развитием таких же возможностей другими странами, имея в виду испытания противоспутникового оружия Китаем и США[46]. Если рассматривать более конкретные заявления, то поступала информация о ведущихся разработках военного лазера воздушного базирования[47]. А в 2011 году директор Центра анализа стратегий и технологий Руслан Пухов заявил, что в России разрабатывается военная лазерная система прямо направленная против США: «Идет успешно разработка ослепления и уничтожения американских спутников; программа называется «Сокол-Эшелон»»[48]. В другом сообщении называются и предприятия, получившие заказ на разработку системы[49]. Также поступали сведения о «разморозке» советского противоспутникового проекта «Крона», состоящего из следящего компонента в виде наземного радара и поражающего – ракет, которые будут запускаться с самолётов, а возможно и с земли[50].

Одной из угроз, способных подорвать успешность выполнения космической программы США является её зависимость от поставок из третьих стран. Прежде всего это касается поставок из России, и после начала кризиса на Украине эта проблема вызывает у американских специалистов всё большее беспокойство. Кроме доставки на МКС американских астронавтов, что напрямую не относится к военно-космической области, Россия поставляет в США жидкостные ракетные двигатели РД-180, которые используются в ракетах-носителях Атлас-5. United Launch Alliance приобретает эти двигатели у совместного российско-американского предприятия «RD Amross». Сами двигатели изготавливает химкинское предприятие ОАО «НПО Энергомаш». Ракеты Атлас-5, в свою очередь, используются для доставки на орбиту таких военно-космических спутниковых систем, как AEHF и SBIRS[51]. По оценкам экспертов, в США в настоящее время не производится даже близких аналогов РД-180 по своим возможностям[52]. Именно поэтому в Америке столь резонансно прозвучали сделанные в Твиттере заявления Дмитрия Рогозина о том, что Россия может приостановить поставки этих ракетных двигателей, если выяснится, что они используются в военных целях[53]. Такая ситуация вызывает недовольство у многих американских политиков и экспертов, в частности у сенатора Джона Маккейна, который потребовал от министерства обороны опубликовать размеры затрат ULA на закупку российских двигателей для ракет[54]. Для преодоления этой зависимости предлагается налаживать собственное производство, на что Соединённым Штатам, по мнению специалистов, придётся затратить 1,5 млрд. долл. и шесть лет разработок[55]. Генеральный директор компании Space Exploration Technologies Corporation (SpaceX) Илон Маск предложил второй путь – использовать вместо Атлас-5 ракеты-носители Falcon 9 производства SpaceX, однако, скорее всего, компания не получит сертификат на государственные космические запуски до 2017 года[56].

Заключение

Ко времени пребывания у власти в США второй администрации Барака Обамы, в военно-космической сфере страны наметились две тенденции. С одной стороны беспрецедентно сокращается финансирование этой отрасли, которая ранее могла похвастаться весьма щедрыми ассигнованиями. Это сочетается с изменениями в мировой конъюнктуре, где одним из общих для всех стран процессов является повышение значимости космической сферы для военных и гражданских нужд. Это приводит к количественным и качественным изменениям в самой космической среде, конкуренции и соперничеству между странами за доступ к космическим системам. В итоге американскому военному ведомству предстоит решать большее количество задач при меньшем количестве имеющихся ресурсов. Учитывая, что подобная ситуация в целом необычна для США, её решение представляет и будет представлять немалые трудности. Успешный выход из сложившейся ситуации состоит в более тщательном осмыслении таких вопросов, как распределение финансирования, организация закупок, структурные реформы в военно-космической сфере. Кроме того, Соединённым Штатам придётся ответственно подойти к вопросу противодействия таким угрозам, как противоспутниковые возможности других стран с тем, чтобы это не привело ни к появлению новых конфликтов, ни к эскалации существующих, ни к ухудшению состояния окружающей среды в космосе.

[1] Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта «Нетрадиционные направления военной политики США в начале XXI века», проект 12-33-01251.

[2] Justin Ray Powerful New US Military Satellite Launches Into Orbit. space.com May 25, 2013

http://www.space.com/21316-night-rocket-launch-military-satellite.html Последнее посещение: 15.07.14

[3] Advanced Extremely High Frequency (AEHF) – Lockheed Martin

http://www.lockheedmartin.com/us/products/advanced-extremely-high-frequency—aehf-.html Последнее посещение: 15.07.14

[4] US Weather Satellites: From NPOESS’ Hairy Crises, to DWSS/ JPSS Split Ends – Defense Industry Daily, Aug 26, 2013

http://www.defenseindustrydaily.com/major-shifts-flow-from-npoess-polar-satellite-program-crisis-01557/ Последнее посещение: 15.07.14

[5] The National Security Strategy of the United States of America. The White House. September, 2002, p. 29

[6] Ibid., p. 30

[7] The National Security Strategy of the United States of America. The White House. March, 2002, p. 44

[8] National Security Strategy. The White House. May, 2010, p. 22

[9] Ibid., p. 49

[10] Ibid., p. 50

[11] См. Ibid., p. 31

[12] U.S. National Space policy. The White House. August 31, 2006, p. 1

[13] Ibidem

[14] Ibidem

[15] Ibid., p. 2

[16] Ibid., p. 3

[17] Ibid., p. 4

[18] National Space Policy of the United States of America. The White House, June 28, 2010. p. 5

[19] Ibid., p. 5

[20] Ibidem

[21] Ibid., p. 13

[22] National Security Space Strategy. Department of Defense, Office of the Director of National Intelligence. January 2011, p. 1

[23] Ibid. p. 2

[24] Ibid. p. 3

[25] Ibidem

[26] См. U.S. Defense Space-Based and Related Systems FY 2015 Budget Comparison. Space foundation, p.34

[27] См. Ibid., p. 36

[28] См. Таблицу: Space Acquisitions: Acquisition Management Continues to Improve but Challenges Persist for Current and Future Programs. Testimony Before the Subcommittee on Strategic Forces, Committee on Armed Services, U.S. Senate, Statement of Cristina T. Chaplain, Director, Acquisition and Sourcing Management., United States Government Accountability Office, March 12, 2014, p. 3, Figure 1

[29] Curtis Peebles (1 June 1997). High Frontier: The U.S. Air Force and the Military Space Program. DIANE Publishing. pp. 39

[30] Space Acquisitions: Acquisition Management Continues to Improve but Challenges Persist for Current and Future Programs. Testimony Before the Subcommittee on Strategic Forces, Committee on Armed Services, U.S. Senate, Statement of Cristina T. Chaplain, Director, Acquisition and Sourcing Management., United States Government Accountability Office, March 12, 2014, p. 7

[31] Precision Tracking Space System. Fact sheet. Missile defense agency. December 2013

[32] Space Acquisitions: Acquisition Management Continues to Improve but Challenges Persist for Current and Future Programs. Testimony Before the Subcommittee on Strategic Forces, Committee on Armed Services, U.S. Senate, Statement of Cristina T. Chaplain, Director, Acquisition and Sourcing Management., United States Government Accountability Office, March 12, 2014, p. 8

[33] Space Acquisitions…, p. 9

[34] Ibid., p. 10

[35] Ibidem

[36] Ibid., p. 12

[37] Defense Space Changes Continue with First Secretary of the Air Force-Chaired Council Meeting. U.S. Department of  Defense. December, 25, 2010

http://www.defense.gov/releases/release.aspx?releaseid=14163 Последнее посещение 15.07.2014

[38] Space Acquisitions…, p. 14

[39] Ibidem

[40] В англоязычной литературе данный термин носит название «Anti-access/area denial» (A2/AD)

[41] http://www.ibtimes.co.uk/china-planning-militarise-space-against-us-anti-satellite-weapons-1444895

[42] http://fas.org/sgp/crs/row/RS22652.pdf, p.1

[43] См. Kanwal G. China’s Emerging Cyber War Doctrine. Journal of Defense Studies. July, 2009

http://www.idsa.in/jds/3_3_2009_ChinasEmergingCyberWarDoctrine_gkanwal.html

[44] Ручкин В. За космос без оружия. Красная Звезда, 13 марта 2009 г.

http://old.redstar.ru/2009/03/13_03/3_01.html Последнее посещение 20.07.2014

[45] Там же

[46] Минобороны: в России разрабатывают противоспутниковые системы. Интерфакс, 5 марта 2009 года.

http://www.interfax.ru/russia/66904 Последнее посещение 20.07.2014

[47] Тимошенко М. Чьи лазерные пушки мощнее — американские или наши? Комсомольская правда. 21 октября 2010 г.

http://www.kp.ru/daily/24579.3/748813/ Последнее посещение 20.07.2014

[48] Президент РФ выступил со специальным заявлением о мерах в ответ на развертывание США системы ПРО. Первый канал. 27 ноября 2011

http://www.1tv.ru/news/polit/192074 Последнее посещение 20.07.2014

[49] См. Михайлов А. Волошин М. Минобороны возобновит создание боевого лазера. Известия, 13 ноября 2012.

http://izvestia.ru/news/539185 Последнее посещение 20.07.2014

[50] Михайлов А., Бальбуров Д. Испытания противоспутникового комплекса начнутся в конце года. Известия, 24 января 2013 г.

http://izvestia.ru/news/543550 Последнее посещение 20.07.2014

[51] Turnbull G. Russian rockets: the US Government’s RD-180 conundrum. Airforce-technology.com, 23 July 2014

http://www.airforce-technology.com/features/featurerussian-rockets-the-us-governments-rd-180-conundrum-4325220/ Последнее посещение 23.07.2014

[52] Ibid.

[53] Ibid.

[54] Smith M. SpaceX Seeks To Amend Lawsuit Against Air Force Based on McCain Letter. Spacepolicyonline.com. 26 June 2014

http://www.spacepolicyonline.com/news/spacex-amends-lawsuit-against-air-force-based-on-mccain-letter Последнее посещение 20.07.2014

[55] US not able yet to remove dependency on Russian rocket motors. The Voice of Russia, 14 June 2014

http://voiceofrussia.com/news/2014_06_14/US-not-able-yet-to-remove-dependency-on-Russian-rocket-motors-9659/ Последнее посещение 20.07.2014

[56] Rosen A. Elon Musk’s Aerospace Argument Just Took A Hit. Business Insider, Jun. 17, 2014

http://www.businessinsider.com/ula-wont-buy-rocket-engines-from-russia-anymore-2014-6#ixzz3APl1VODl Последнее посещение 20.07.2014

First Things First for Future Defense Strategy

Mr. Nathan P. Freier, Ms. Laura McAleer

May 27, 2015

Источник: http://www.strategicstudiesinstitute.army.mil/index.cfm/articles/First-things-first-for-future-defense-strategy/2015/05/27

The Department of Defense (DoD) will face a dramatic and sustained transition period over the next decade. At no other time in recent memory have American defense strategists faced such a dizzying and complex array of challenges like those which they will be required to direct their attention, energy, and resources toward in the coming years. It is frankly impossible to overstate the scale and complexity of the decisions that they will be required to make. This degree of uncertainty and complexity makes the task of deliberately charting a responsible way ahead that much more difficult and urgent.

In the wake of 15 years of persistent combat operations, senior defense leaders will need to repurpose institutions and capabilities for use against a wider range of 21st century threats and challenges. They will have to do so with fewer aggregate forces and resources, more top-down constraints on their use, less clarity of overall purpose, and no bipartisan consensus on either the most compelling threats or the most appropriate responses to those threats. These factors support calls for top to bottom adaptation within DoD.

Resetting DoD to secure at-risk interests effectively will most certainly require a new set of governing “first principles,” since little about the current environment conforms well to the traditional defense playbook. These foundational assumptions will need to focus the enterprise on the most salient and durable characteristics of the decisionmaking and operating environments, while providing a reasoned road map for future requirements, operational priorities, and risk.

One constant amidst the dynamism, volatility, and hazards of the contemporary landscape is a bipartisan commitment to an outward-looking and activist defense of core interests. In all cases, whether or not there is broad agreement on the specifics, that commitment includes an explicit interest in maintaining robust military capabilities that as a rule collectively contribute to conflict prevention, reliable and timely military responses to crises, and durable results across the widest possible range of contingency events. In the end, senior defense leaders want agile military tools at their disposal that demonstrate the requisite competencies and depth of capabilities for assigned missions. They also want some confidence that those tools can deliver on time and at acceptable cost, regardless of operational conditions.

Three tangled, yet distinct, threat vectors make doing this an especially nettlesome challenge. Understanding and socializing these trends within DoD will play an essential role in defining the right first principles for 21st century defense. While precise prediction is a fool’s errand in defense planning, these three foundational trends present U.S. defense planners with a reasonable template for future decisionmaking. Albeit imperfect, they may nonetheless be the best available pacers for a risk informed defense strategy.

The first and perhaps most obvious among the vectors is the rise of a militarily capable revisionist power that increasingly presents a credible alternative to U.S. leadership in the Indo-Asia-Pacific region. China’s provocative regional ambitions increasingly put it at odds with the United States in the vast region stretching from the Indian Ocean through the western Pacific and northeast Asia. Escalating regional tensions put both U.S. partners and fence-sitting third parties in the middle of an uncomfortable tug-of-war between two competing giants. Further, China’s distinct interest in actively countering U.S. power projection capabilities hazards triggering a high-end arms race reminiscent of the Cold War. We are entering dangerous times in the western Pacific for sure. Therefore, offsetting increased U.S. vulnerability there is and should remain a high priority for DoD.

Traditional security competition with our likeliest near-peer rival cannot, however, be DoD’s only priority effort. A second contemporary threat vector emerges from so-called “gray zone” actors. “Gray zone” competitors employ sophisticated hybrid combinations of capabilities and methods to encroach on important U.S. interests without decisively breaching unmistakable redlines. In short, “gray zone” competitors are skillfully “pushing our buttons” in ways that fail to conform to preferred U.S. military countermeasures.

In Europe, for example, a worrisome unease has settled in. Russia is incrementally advancing an obvious counter-Western agenda, adversely manipulating local political outcomes on its periphery by combining high politics, resource intimidation, political subversion, and proxy conflict. What we do not yet know is whether increased Russian activism is a sign of growing asymmetric strength or profound fear, weakness, and internal fragility. Both scenarios are equally bad.

Likewise, Iran employs its own unique high-low brand of “gray zone” competition as it simultaneously employs legitimate international engagement with harmful regional activism. While it appears to be negotiating a responsible nuclear accord with the P-5+1, it also actively exploits sectarian fissures region-wide through the same brand of subversion, intimidation, and proxy resistance exhibited by the Russians in Europe. Additionally, it has recently engaged in overt harassment of commercial shipping, raising the potential for miscalculation and escalation. Iran’s overall regional endgame is somewhat uncertain. However, strengthening its position at the expense of its regional and extra-regional rivals is a reasonable opening hypothesis. The Russian and Iranian brand of hybrid competition defies long-held defense convention and, thus, requires fresh ideas to combat it effectively.

Finally, in a wide swath of the Islamic world stretching through North Africa, across the traditional Middle East, and well into South Asia, we are seeing traditional authority structures disintegrating into violent seizures of civil disorder and conflict. Terrorism is one by-product of this trend. However, terrorism is neither the only nor the most important one. Perhaps more troubling than the pop-up extremism likely to emerge from any revolutionary change in the region is the persistent, contagious, and profoundly disruptive instability within countries and between peoples occurring in its wake. So far, the darkest manifestations of the at-first benign Arab Spring respects neither established political boundaries nor the virtue of deliberate political reform.

Thus, in somewhat rapid order, governments and the governed across the region are increasingly at odds over political primacy in an environment where hyperconnectivity, confessional identity, religious radicalism, and prolific violence have proven bankable currency for greater influence. New sources of extremism and the atomization and proliferation of armed conflict are local symptoms of a broader viral malady that increasingly undermine hopes for a stable transition to a more responsible regional order. Ignoring the potential for the worst security outcomes in the greater Middle East is a luxury DoD can ill-afford, and attention to it will require more creativity than a more robust counterterrorism program.

Each vector by itself harbors significant implications for the defense establishment, and all present immediate, compelling, and persistent dilemmas for DoD strategists. Though each is a distinct and definable challenge now, they are all also emblematic of the worldwide strategic and operational future of DoD. There may, for example, be other great power competitors on the horizon who generate niche asymmetries to limit U.S. freedom of action; time will tell. Further, following the Iranian and Russian lead, new challengers may opt to fight in the “gray,” employing ambiguous methods to achieve unambiguous benefits vis-à-vis the United States. Finally, American strategists might be well advised to consider prolific Middle Eastern instability as the leading indicator of systemic and networked resistance to the established order elsewhere.

Any one of these discrete challenges could, through overcommitment, dangerously consume the limited resources that U.S. strategists have at hand. Unfortunately, all of these challenges manifest themselves in knotted combinations that eschew simple categorization and, thus, dim the prospects for “one size fits all” defense optimization. For example, though clearly a traditional military power, China has skillfully entered the “gray zone” in the way it employs resources and capabilities to limit U.S. options. Likewise, while Russia and Iran are pre-disposed to indirect pressure, they possess just enough traditional military capability to threaten unacceptable costs in an open conflict with the United States. Finally, violent devolution in the Middle East occurs alongside old world power politics pitting the United States, Israel, and the Gulf against Iran.

Invariably, planners are likely to get the particulars about future conflict wrong. Further, with new vulnerabilities in space, cyberspace, and the electromagnetic spectrum, even straight forward defense challenges will manifest in less bounded ways. We can identify, plan for, and build against a divinable set of competing and irreducible macro trends. We suggest DoD start with these three to lay a foundation for a 21st century defense strategy that minimizes the likelihood for disruptive surprise.

Strategic Insights: Fragile States Cannot Be Fixed With State-Building

Dr. Robert D. Lamb

July 27, 2015

Источник: http://www.strategicstudiesinstitute.army.mil/index.cfm/articles/Fragile-States-Cannot-Be-Fixed-With-State-Building/2015/07/27

The problem with the way the international community thinks about and responds to fragile states is not that we do not understand “fragility,” its causes, and its cures, but that we think of them as “states,” as coherent units of analysis. As a result of this strategic level mistake, efforts to build state capacity to contain violence and reduce poverty are at least as likely to destabilize the country as they are to help. The U.S. military should consider the destabilizing potential of its efforts to build capacity, train and equip security forces, and provide support to diplomacy and development when its partners and beneficiaries are officials of fragile states.

State formation has always been an exceedingly bloody endeavor. Most stable countries worthy of the term “state” that are stable, including wealthy, Western, liberal, or democratic nation-states, came into being through complicated social processes, including war, ethnic cleansing, or genocide. That violence was followed by an institutionalization of the values and social priorities of the victors, combined with some degree of accommodation for the vanquished across and within the new state’s borders.

State formation, in other words, has always been a matter of violent exclusion followed by pragmatic inclusion. In all successful states today, those processes have resulted in stable formal political systems, with a significant degree of internal consensus over how those systems should be governed.

Today, a quarter of the world’s population, and half of the world’s poor people by some estimates, live in places commonly referred to as “fragile states,” beset by conflict, poverty traps, low social cohesion and, in many cases, cycles of violence and terror. These pathologies are not contained within the borders of fragile states, however. As it is ritually noted in most articles on state fragility, these are places that often generate dangerous spillovers: regional tensions, international terrorism, transnational organized crime, an inability to contain outbreaks of disease, and other problems generally associated with the term “instability.”

But fragile states are not “states” in the same sense as those that are stable. They developed differently. They went through periods of tribal governance and warfare and, in some cases, territorial consolidation, as European states did, but then most were subjected to colonization by distant powers or severe domination by regional hegemons, in both cases with foreigners imposing borders and manipulating local politics, elevating one set of elites at the expense of populations with whom they did not share a tribal, ethnic, or national identity. When those foreign powers left (or reduced their footprint), the empowered elites either held on to power or were removed from power by their former subjects. In both cases, the internal fragmentation of views about governance—who should govern and how—remained and in all fragile states continues to be one of the most important determinants of fragility.

The most common international responses to these pathologies tend to be exploitation by regional powers, containment by developed countries concerned about spillovers of violence, and capacity building of national institutions by international development agencies attempting to address the “root causes” of fragility by building state structures capable of governing the way “states” are supposed to govern.

Looking at these two sets of countries—well governed, legitimate, and stable on one side, with poorly governed, illegitimate, and unstable on the other—it is understandable to conclude that, if only fragile states were more legitimate and better governed, they would also be more stable, peaceful, and prosperous. Post-conflict reconstruction, stabilization, poverty reduction, and other efforts to improve the quality of life for people living in fragile and conflict environments tend, therefore, to focus on building the legitimacy and capacity of state institutions, both military and civilian. Efforts to reduce the spillover of violence and terrorism likewise have key elements of state-building.

When, however, has state-building ever worked? That is, when has foreign assistance to formal state institutions and civil society over an extended period of time, in places whose borders were drawn by, and whose elites were elevated by, foreign powers but where local populations do not agree with each other over basic questions of legitimate governance, ever resulted in the establishment of a stable state, one that is no longer “fragile” (in the usual definitions) or at significant risk of a return to violent politics?

Consider the places often cited as state-building success stories. When I have asked proponents of state-building to name unambiguous successes, the responses most commonly include Germany and Japan after World War II, East Timor, Kosovo, Sierra Leone, Liberia, and sometimes Rwanda.

But Germany and Japan were already states with highly developed bureaucracies that were largely left in place after their military forces were defeated. These were not cases of state-building but of state recovery and, in truth, they have little to teach us about how to stabilize fragile states.

The borders of East Timor and Kosovo came into being as a result of wars; they are clear examples of state formation still in progress, and it is difficult to call Kosovo a success story when that country’s stability continues to depend so much on an international presence. Sierra Leone, Liberia, and Rwanda have made progress, but they have not been stable long enough to be considered stabilized, and certainly they continue to appear on lists of fragile states.

Moreover, some post-conflict countries that have done things “right” according to the typical state-building script have dramatically regressed into violence—El Salvador is an excellent example—whereas some that have done things “wrong,” such as Laos, have managed to remain stable for more than 40 years.

As a thought experiment, consider the following two possibilities. A fragile state is territorially fragmented along ethnic and sectarian lines, there are frequent civilian attacks between identity groups, the parliament and ministries are dominated by one group at the expense of the others and, as a consequence, there is constant low-level violence punctuated by periods of intense internal war and repression by the majority ethnic group, which nevertheless enjoys international recognition and assistance as “the” government and the “partner” whose “capacity” is to be built. Years of pouring resources into that government and its security forces serve only to strengthen one group at the expense of the others, providing counsel (and few incentives) to treat the other groups better while giving them the capacity to treat the other groups worse, thereby increasing the potential for conflict.

Yet, even in such places, there are some stable, reasonably well-governed territories and communities that maintain a great degree of independence from the central government, with consensus on how they want to be governed, capable of collecting the resources they need to do so (in some cases democratically), and able to defend themselves against external aggression. Somaliland is an excellent example, but most fragile states have similar communities (large percentages of Afghans, for example, have reported that the conflict this past decade simply never affected their community). Such places look suspiciously like they are engaging in classic state formation, and doing so with neither support from their national governments nor recognition from the international community—whose support of their national governments often undermines local, successful state formation.

I am not arguing that the international community should try to break up fragile states into more stable territories. Outsiders are not likely to be any more effective at redrawing the borders of fragile states today than the outsiders who drew the modern borders of those counties in the first place. But when a country falls apart in a civil war such that the state can no longer be said to be relevant in some areas of the country, or when the elites in control of national governing institutions fail to support or recognize the legitimacy of large segments of their own populations, due consideration should be given to those areas of the country that manage to stabilize on their own and govern the areas they control in ways that are more consistent with international norms than the central government is or had been. State-building is ineffective, and breaking up states is dangerous. International support to (if not recognition of) subnational state formation in fragile states is, therefore, among the more promising ways to think about how best to respond to fragile states.

U.S. needs larger Army, not a smaller one

By Timothy M. Bonds and Michael Johnson

September 9, 2015

Источник: http://www.armytimes.com/story/opinion/2015/09/09/commentary-us-needs-larger-army-not-smaller-one/71590176/

Last year, the Pentagon proposed significant reductions in the size of the Army active and reserve components. But with the global threat landscape ever evolving, the proposed cut to the Army is a decision the nation may well come to regret. We will attempt to explain why.

The latest Quadrennial Defense Review (QDR), released in March 2014, proposed cutting the Army’s end strength from 570,000 active component soldiers to 450,000; the Army National Guard from 358,000 to 315,000; and the Army Reserve from 205,000 to 195,000. These force reductions would be even greater if additional spending cuts are mandated through sequestration, which could kick in next year.

The Department of Defense said in issuing the QDR that it could cut troop strength without compromising its pillars of protecting the homeland, building global security and projecting power when necessary. But meeting these commitments in today’s world has proven a challenge, one that will be made even more daunting by a smaller Army.

In the 17 months since the QDR was issued, new threats have emerged and old ones have worsened. Among them are the Russian invasion of Ukraine and its implications for the NATO Baltic states, the potential for provocations or collapse of the nuclear-armed regime in North Korea, and the rise of the Islamic State group in Syria and Iraq. These and other global challenges could threaten regional stability and national security if the United States is not prepared to prosecute robust military responses.

For example, how would the United States respond if Russia were to take the same course in the Baltics it has taken in its illegal occupation of Crimea? Against currently stationed forces, the Russian Army could reach the Baltic capitals within a matter of days, leaving the United States with few choices — all bad ones at that.

The president could seek to negotiate a Russian withdrawal, but that would risk fracturing NATO if negotiations and sanctions dragged on for months or years. Or the United States could launch a counteroffensive to retake NATO territory against a nuclear-armed Russia. This option would be particularly dangerous because the Russians would have time to prepare their defenses, and their military doctrine reserves the right of first-use of nuclear weapons to defend their territory from attack; and Russia would almost certainly claim conquered Baltic territories as their territory. Making this even more difficult would be the necessity of attacking Russian forces in cities with large civilian populations of NATO allies.

However, these difficult choices could be avoided by putting sufficient forces in the Baltics to strengthen deterrence by denying Russia a quick fait accompli. This would require that the United States and NATO place armored brigades in each of the Baltics, along with other U.S. and NATO quick-response forces before a war started. If the Russians attacked anyway, an additional 14 brigades and their accompanying enabling forces — with perhaps six coming from the United States and eight from NATO allies, along with air and sea forces — would be needed to defeat and expel invading forces.

Similarly, a diminished U.S. military could be ill-prepared to respond to a North Korean artillery attack on Seoul or the collapse of the North Korean regime that would leave a large nuclear, chemical and biological program unsecured. An appropriate response would require U.S. forces to evacuate U.S. noncombatants and secure North Korean artillery and weapons of mass destruction. Doing so would require ground combat forces and engineering, logistics and other units to sustain operations.

To meet potential challenges in the Baltics and Korea while at the same time countering the existing terror threat posed by the Islamic State group and dealing with other problems that will doubtless emerge, the United States would need more troops, not less. In the event of conflict, in addition to maintaining the fiscal year 2015 troop levels, this would require lengthening combat tours to 18 to 24 months, making broad use of stop-loss and improving readiness. If the existing Army will be challenged to meet America’s current and potential future commitments, a smaller force would hardly be up to the task. This leaves the U.S. leaders with but two choices: limit responses to existing and emerging threats, or pause the current troop drawdown until known threats are more adequately addressed.

Limiting response capabilities would mean taking strategic risks. Fully engaging in the Baltics, for example, would leave the United States unprepared to quickly defeat aggression in Korea and vice versa. Taking such chances could provide adversaries an opportunity to commit aggression and cause U.S. allies to question U.S. reliability as an ally or partner.

A pause in the troop drawdown, meanwhile, would provide another 40,000 active and 20,000 reserve soldiers and could be paid for using Overseas Contingency Operations funding. When the threats have diminished, this funding could cease and the drawdown continue. Additional funding would be needed to ensure that this force is made ready and tested regularly, and that equipment is pre-positioned where needed.

The best alternative might be to increase the size of the Army to ensure it is capable of meeting known threats. But short of that, the United States should not go forward with force reductions at the risk of its stated security goals.

What Works Best When Building Partner Capacity in Challenging Contexts?

by Christopher Paul, Jennifer D. P. Moroney, Beth Grill, Colin P. Clarke, Lisa Saum-Manning, Heather Peterson, Brian Gordon

2015

Источник: http://www.rand.org/pubs/research_reports/RR937.html

Скачать полный текст

For both diplomatic and national security reasons, security cooperation continues to be important for the United States. The needs and existing capabilities of various nations differ, however, as will results. In previous research, RAND identified a series of factors that correlate with the success of building partner capacity (BPC) efforts. Some of these are under U.S. control, and some are inherent in the partner nation or under its control. Strategic imperatives sometimes compel the United States to work with PNs that lack favorable characteristics but with which the United States needs to conduct BPC anyway. This report explores what the United States can do, when conducting BPC in challenging contexts, to maximize prospects for success. The authors address this question using the logic model outlined in a companion report and examining a series of case studies, looking explicitly at the challenges that can interfere with BPC. Some of the challenges stemmed from U.S. shortcomings, such as policy or funding issues; others from the partner’s side, including issues with practices, personalities, baseline capacity, and lack of willingness; still others from disagreements among various stakeholders over objectives and approaches. Among the factors correlated with success in overcoming these challenges were consistency of funding and implementation, shared security interests, and matching objectives with the partner nation’s ability to absorb and sustain capabilities.

Key Findings

Many Challenges Stem from U.S. Policy or Practice

  • Such issues as changes in funding and other support and which specific entities may receive support or training can affect the overall success of building partner capacity (BPC) efforts.
  • While a robust partner can usually fill in any gaps in U.S. processes or support, a partner that already faces challenges may not be able to do so.

The Partner Nation (PN) Itself Must Be Willing to Engage Fully

  • The lack of willingness to support and participate in BPC of PN personnel at any level (head of state or ministry, service or command, or individual trainees) can disrupt BPC efforts.
  • Such willingness is often contingent on a shared understanding of and agreement on both the approach to and goals of BPC efforts.

PN Ministerial Capacity Can Be Extremely Important

  • The size, health, and capability of the PN’s ministry of defense or equivalent play significant roles in both managing the BPC process from the PN side and in prospects for organizing for and funding the sustainment of built capacity.
  • When capacity built through U.S. BPC efforts has endured rather than atrophied rapidly, an effective PN ministry has played a role in that outcome.

Consistency Is Key

  • Not only funding but also objectives, agreements, and relationships need to be consistent.
  • Without sustainment and maintenance, however, any capacity built may atrophy.

Recommendations

  • BPC planners should engage senior leaders and resource managers in every stage of the planning cycle, from concept to evaluation, to ensure that aspects under U.S. control are well coordinated and conducted.
  • Objectives, funding, and plans should be consistent over time.
  • Existing mechanisms need to support a wider range of efforts over a longer period or need to be joined by (or replaced by) new authorities and programs able to resource sustainment in later years.
  • Managers and executors need to be agile in planning and execution and have the flexibility to respond to changes on the ground and to incentivize or disincentivize PN behaviors.
  • At the outset, planners need to assess potential challenges and develop workarounds for them.
  • Strive to reach shared BPC objectives with the PN.
  • Match any equipment to its utility to the PN and the PN’s ability to maintain it.
  • Plan for sustainment, working with U.S. stakeholders and assessing what the PN’s ministerial-level capacity.

Improving the U.S. Security Assistance Model

by Michael Shurkin

November 18, 2015

Источник: http://www.rand.org/blog/2015/11/improving-the-us-security-assistance-model.html

Nobody likes comparisons with the Vietnam War, but in the case of United States security assistance, the comparison is worth considering. The United States often approaches security assistance the same way it did in Vietnam, with the same results.

Moreover, because the United States has been using the same approach, it has measured its efforts according to the same metrics, resulting in the same false assessments: Security assistance in Vietnam by 1973 was understood to be a success, with “Vietnamization” progressing so well that Washington felt free to withdraw U.S. ground forces.

Of course, that was before the South Vietnamese Army’s breathtaking collapse in 1975. More recently, U.S. special forces equipping and training Malian units in 2009-2012 gave good marks to their charges, until they deserted or defected in 2012 rather than fight Islamist militants. Similarly, reports on the progress of Iraqi Security Forces suggested that because they were growing sufficiently in size and capability, the United States could proceed with its withdrawal. That, of course, was before Iraqi units’ lopsided defeat by Islamic State irregulars in 2014. So far so good with “Afghanistanization,” although President Obama’s recent decision to keep U.S. troops in Afghanistan suggests a lack of confidence.

The approach in question—and the metrics that reflect it—is two-fold. First, even though one might acknowledge the essentially political nature of client states’ conflicts, the U.S. government tends to focus on security issues and make security assistance the de facto center of gravity for U.S. policy. Second, the focus with respect to security assistance ultimately has come down to quantifiable, measurable things—namely the number of men and units trained, and the numbers that the U.S. military uses to assess its own unit “readiness.” These include personnel and equipment “fill,” and how many people have been trained on “mission-essential tasks” and demonstrated technical competence. How many units are there? How many people are in those units? How many of them have guns? How many of them have been trained to fire those guns?

The resulting reductionism fosters the notion that if one spends enough money to build enough units and give them enough capability, one eventually will reach some tipping point and ‘win.’ Indeed, President Lyndon Johnson reportedly often complained that the only answer provided to him regarding what Vietnam needed seemed to be “more of everything.” Never mind the larger political aspects of a conflict, to which more military capability is often irrelevant if not an aggravating factor.

Operational “readiness” may be necessary, but history has shown that it is by no means sufficient at least in cases of fragile states riven by civil wars or insurgencies. It matters little how many units a government has and if their men have guns and know how to use them if they will not stand and fight, or if they fight the wrong enemy or otherwise alienate civilians and weaken state legitimacy rather than build identification with the state and foster its legitimacy.

A better way would be to focus on politics and shaping the political context. Security assistance represents an opportunity to do that by attending less to “readiness” and more to ideology, indoctrination, motivation, and unit cohesion. Does the force identify with the state? Is the force “republican” in the sense that it promotes the values of the republic it serves? What motivation do troops have to fight against those who challenge the state’s legitimacy and who offer rival ideologies and narratives of the nation?

If a state has compelling ideologies and narratives, one can help it promote them among the ranks and use the force to legitimize and promote them among the population. The United States, in fact, did just that in Korea. If it does not have compelling ideologies and narratives, there is not much one can do, which is good to know lest one have unrealistic goals. Countries like Afghanistan, Iraq, Vietnam, and Mali, after all, did not lack weapons and men who knew how to use them. The contest, rather, often hinges on legitimacy, and on rival efforts to define what it means to be a patriot. The Taliban has its narratives and ideology; what narratives and ideology does the Kabul government have to offer, and what is it doing to instill them among the troops or use the force to foster its own legitimacy? Those are the questions outsiders need to ask.

Political Scientists and the Military

Before engaging military leaders on issues of policy and strategy, spending some time on the basics can pay terrific dividends for civilian academics

by Paula G. Thornhill and Rachel Whitlark

August 10, 2015

Источник: http://warontherocks.com/2015/08/political-scientists-and-the-military/

In a conversation a few years ago with one of us, a senior political scientist from a prominent Ivy League university asked for insights on how to offer defense policy advice on a contemporary Middle East security issue. It quickly became clear that this academic had no idea of the overall structure of the defense policy community, much less specific ideas about who to approach or how best to offer advice. Specifically, this individual wanted to approach the military leadership but did not know the difference between the service chiefs and the chairman of the Joint Chiefs of Staff, much less understand the unique roles of the Joint Staff, combatant commands, or Special Operations Command. Moreover, this person was uncertain what was actually under the purview of the military leadership when it came to selecting and implementing policy recommendations. As the conversation went on, it became clear that this expert lacked the most basic understanding of the defense policy world and especially of how the military fit into it. The academic’s opportunity to offer advice, unsurprisingly, never materialized.

Though the international relations community has for some time focused on the need to “Bridge the Gap” between academia and policy, the above anecdote illustrates an important aspect of this divide that has received far less attention: the lack of military expertise in academia. Indeed, while articles in the Schoolhouse series here at War on the Rocks, journal articles, and entire books have been dedicated to closing the broader gap, they have collectively overlooked the military component. We highlight here bridging the academic-military gap because both communities can contribute to and learn from one other, and because greater interaction will ultimately lead to improved policymaking and policy-relevant research.

Much political science scholarship in the security arena aims to explain military phenomena and to draw theoretical insights from technical and complex events. At the same time, very few academics understand whether this scholarship reflects technical or strategic realities — either on the battlefield or in decision-making circles. Moreover they lack the professional military contacts to evaluate their claims. Indeed, only a minority of political scientists are well versed in military affairs and have access to the military community, but this minority has written some of the most influential security studies scholarship with significant policy-relevant impact. This is particularly true when we consider academic studies on civil-military relations, where Samuel Huntington and Eliot Cohen, to name just two political scientists, have had a profound affect on both the academic and practitioner communities. What follows reflects the idea that this kind of scholarship — technically sound, militarily relevant, and accessible to both academics and military personnel — will become even more important as the future unfolds. Likewise, it suggests that increasingly informed dialogue between the two groups can improve how political science is utilized within the military.

Before getting into specific recommendations, it is worth highlighting the informal cultural dynamics that could inhibit this discussion. While they might be obvious to political scientists, they are probably opaque to the military:

1. The military is not the intended audience for political science scholarship. Military-focused scholarship is not incentivized within the discipline; thus unsurprisingly, political scientists are not trained to communicate their work to the military. Moreover, while many political scientists are open to learning about the military, they lack the necessary time, opportunity, and instruction. This oversight stems from an already-overcrowded graduate curriculum and the fact that only a small minority of departments pay dedicated attention to this type of expertise — MIT’s Security Studies Program, Johns Hopkins’ School of Advanced International Studies, and Columbia’s Department of Political Science, with the affiliated School of International and Public Affairs and its Arnold A. Saltzman Institute of War and Peace among them. This is especially ironic given that international relations as a dedicated field of study only became professionalized after two world wars.

2. Policy-relevance is not trained or rewarded. Even those who would like to engage the military need to make a deliberate effort to independently acquire the necessary skills. However, given the well-documented incentives that push scholars away from policy-relevant work, political scientists may choose to prioritize other kinds of training, especially early in their careers. Both of these factors (1 and 2) may cause political scientists to postpone their efforts to learn about the military, much less engage in military-relevant research, until after tenure.

3. Not all political science research is relevant to the military, yet there is a large body of it to cull through. Obviously, political scientists have different goals, purposes, methodologies, and audiences when they write. For those in the military, knowing where to access the research itself can be mysterious. Even a highly esteemed journal like International Security goes largely unread in military circles. Thus having a specific sense of the policy problem and a general understanding of the scholarship available are essential preconditions for military personnel when engaging the political science community.

It is worth noting that despite the above constraints, many political scientists want to be part of the solution. Moreover, our military colleagues describe instances where academic expertise could be useful in tackling challenges the military is currently facing or might face in the future. For example, nuclear and deterrence theory experts could offer creative new ways to communicate the importance of today’s nuclear deterrence mission to those on the forefront of this vital effort but unfamiliar with the dynamics of the Cold War and the first nuclear age. However, while many international security experts want to contribute, there is no obvious mechanism for participation, beyond the scholarship already being produced.

With this in mind we offer five recommendations to get civilian academics started in acquiring basic information about the military that will encourage improved interaction, better policy-relevant scholarship, and an enhanced policy process.

1. Learn key components of the defense organizational structure. At a minimum, anyone who deals with the military needs to understand the structure and role of the military services, Joint Chiefs of Staff, Joint Staff, Office of the Secretary of Defense, and combatant commands. Absent this, it is virtually impossible to offer meaningful advice or find the correct audience for it.

2. Learn military rank structure. Policy advisers need to spend time memorizing military ranks. Having a discussion with a Navy captain for example is very different than having a discussion with an Army or Marine Corps captain. It is also critical to understand that rank itself means different things depending on location. An Air Force colonel at the wing level is in a very different role than an Air Force colonel in the Pentagon.

3. Learn key pieces of military hardware. Many aspects of policy advice are contingent on the actual hardware available to implement it. The basic composition of an aircraft carrier strike group, the difference between a P-8 and a CV-22, the capabilities of the A-10 versus the F-35: These are just a few of the kinds of items a policy adviser should come to know and speak of with ease.

4. Appreciate that history tends to be more appealing than political science for the military. Although most political scientists are loath to hear it, the majority of those in uniform gravitate to narrative history much more than to theoretical political science models full of variables and hypotheses. Indeed, many in uniform have an innate connection to military history because it gives them a sense of identity and connection to their past. Thus, political scientists with historical expertise should seek to leverage it where applicable.

5. Read what those in the military are reading. For those interested in the policy realm, it is worth taking some time to understand what those in the military are already reading. Depending on the challenges it is facing, this could be books on organizational management (e.g., The Starfish and the Spider), biographies (e.g., Boyd: The Fighter Pilot Who Changed the Art of War), historical fiction (e.g., Once an Eagle, Killer Angels), or science fiction (e.g., Ender’s Game). These are in addition to strategy classics like Clausewitz and Sun Tzu. Online outlets can also provide a glimpse into the military’s mindset. For example, War on the Rocks issues a holiday reading list every year, polling its contributors — many of whom have spent their careers in uniform. The service chiefs and the chairman, among others, annually release a variety of reading lists that reflect organizational focus. They vary in quality but offer an important glimpse into the mindset and focus of the organizations publishing them. David Barno and Nora Bensahel have also recently penned a great reading list for the incoming Joint Chiefs that is likewise useful for the broader policy community.

We’ve unfortunately bifurcated the security studies and military communities for far too long. For political scientists interested in bridging the political science–military gap, regional expertise or mastery of strategy and policy classics only get you so far. Before engaging military leaders on issues of policy and strategy, spending some time on the basics can pay terrific dividends. By demonstrating a willingness to take these five basic steps, political scientists and others interested in influencing defense policy will find that they better understand those in the military they seek to advise. They will ask more knowledgeable questions and reveal a mastery of the inner workings of the military that will open many more doors than advanced degrees and peer-reviewed articles. In short, their actions will tangibly demonstrate a respect for those who serve in this large, fascinating, and imperfect organization. The resultant scholarship, policy processes, and hopefully policy outcomes would benefit greatly from having this engagement commence at once.

NEXT UP: What the military needs to know about political scientists …

Greater Disorder Does Not Imply Greater Insecurity

December 23, 2014

Источник: http://www.the-american-interest.com/2014/12/23/greater-disorder-does-not-imply-greater-insecurity/

By most measures of national security, the world is getting safer. So why do we feel so insecure?

President Obama observed this June that “if you had to choose any moment to be born in human history…you’d choose this time. The world is less violent than it has ever been.” While his proposition may seem incongruous with the present cavalcade of crises across Eurasia, the evidence suggests that the world is indeed becoming more secure. With Thanksgiving just behind us and the new year fast approaching, we should all give thanks.

Consider nuclear dangers. During the Cuban Missile Crisis, which the late historian Arthur Schlesinger, Jr. famously called “the most dangerous moment in human history,” John F. Kennedy believed there was at least a one-in-three chance of nuclear war between the United States and the Soviet Union; 20 years later, a top adviser to Ronald Reagan, Richard Pipes, put that figure at two-in-five. Recently declassified documents establish, moreover, how close the Americans and Soviets came to the precipice of nuclear war in September 1983. Leading U.S. officials of the Cold War period spoke with equanimity about civilization’s ability to survive a nuclear exchange—so ingrained was the concept of mutually assured destruction in establishment defense planning. In July 1981, speaking at his hearing to be confirmed as Director of the Arms Control and Disarmament Agency, Eugene Rostow reassured Senator Claiborne Pell that “[t]he human race is very resilient.” “Some estimates,” he went on to note, “predict that there would be ten million casualties on one side and 100 million on another. But that is not the whole of the population.”

Today, thankfully, the probability of a nuclear war is closer to zero than it has been at any other point since the dawn of the atomic age.

Armed conflicts offer another benchmark for gauging our progress. While some observers wax nostalgic for the “long peace” of the Cold War, the reality is that proxy wars, civil wars, and genocides exacted a staggering toll between 1945 and 1991. That we enjoy unprecedented security today is further apparent if one considers World Wars I and II: 20 million perished in the former, and roughly three times as many died in the latter. All told, organized violence is estimated to have claimed at least 160 million lives in the 20th century. Milton Leitenberg, the first American to work at the distinguished Stockholm International Peace Research Institute, places that figure at 231 million.

The 21st century appears to be moving in a better direction. The Human Security Report Project notes that “[f]rom the early 1990s to the present day, [the total number of armed conflicts has] dropped by some 40 percent, while the deadliest conflicts, those that kill at least 1,000 people a year, have declined by more than half.” Between 1950 and 2007, moreover, the annual rate of reported battle deaths per million people fell from roughly 240 to fewer than ten. A growing body of research in political science corroborates such findings. In its latest report, for example, the Center for Systemic Peace concludes that “the general global magnitude of warfare decreased by over sixty percent since peaking in the mid-1980s, falling by 2010 to its lowest level since 1961.” It also found that deaths from political violence fell from roughly 200 per million people in 1946 to fewer than 40 in 2011.

These realities do not, of course, diminish the dangers we face. While the global stockpile of nuclear weapons is dropping, India and Pakistan are assiduously building their arsenals and delivery systems; furthermore, America’s top military commander in South Korea fears that North Korea may have succeeded in building a nuclear weapon small enough to be mated to a ballistic missile. Meanwhile, organized violence continues to exact a significant toll: the rampages of the Islamic State of Iraq and the Levant, internecine fighting in Syria, clashes between Russian separatists and Ukrainian forces, and humanitarian crimes in the Central African Republic, among other horrors, remind us that “collective action” is too often an unfulfilled promise.

Still, one would have to search hard to find someone who would trade today’s threats for those of the previous century. Why, then, is the perception of greater global insecurity so pervasive? It is difficult to neglect the role of social media, which are far more effective at fanning fears than at contextualizing threats. Had Facebook, Twitter, and YouTube existed in the first half of the 20th century, they would likely have portrayed the world wars as harbingers of civilizational collapse, even though the greatest gains in global prosperity have occurred in the postwar period.

Another possible explanation is growing uncertainty in world order. The existence (more accurately, the perception) of U.S.-Soviet bipolarity and the possibility of mutually assured destruction combined to impose an enduring high-level framework on world affairs for nearly half a century. Today, however, as both relative U.S. decline and the inability of another country or coalition to replace it become more apparent, there is growing concern about the possibility of a vacuum in world order and its presumptive concomitant: global disorder. Compounding this concern is the increasing sway of non-state actors—whether terrorist outfits, hacking units, or drug cartels—which have leveraged the fruits of globalization far more effectively than governments.

Of the infinite number of forms disorder could take, it is anyone’s guess as to which ones will prevail. Mathew Burrows—former director of analysis and production at the U.S. National Intelligence Council, and arguably the most regarded futurist alive today—believes we are entering “a new era that we are only just beginning to understand.” Perhaps it is our innate fear of uncertainty that explains the contemporary tendency to conflate disorder with insecurity. In the new issue of Foreign Policy, George Packer notes that “[b]y the metric of corpses, the catastrophes of 2014 have hardly been more severe than those of any given year in the past 100; in some cases, they’ve been much less so.” Still, he explains, they have “produced an unmistakable sense of disintegration. What’s gone is…any sense of a framework, an order, a system in which [peace and stability] could be restored.”

Henry Kissinger has called the renewal of world order “the ultimate challenge to statesmanship in our time.” At least three tasks are built in to that enterprise: reconciling the aspirations of the present system’s architects with the ones of those countries that regard it as an imposition; devising a structure that accommodates not one foundational unit, but two (the nation-state and the nonstate actor); and, perhaps most vexingly, bringing urgency to the undertaking—world ordering—in the absence of immediate existential threats.

Pope Francis lamented this September that “[e]ven today, after the second failure of another world war, perhaps one can speak of a third war, one fought piecemeal, with crimes, massacres, destruction.” While the centenary of World War I has focused enormous attention on the possibility of another world war, the pope’s insight suggests that world order is actually more vulnerable to piecemeal decay than sudden disintegration. With some exceptions (climate change, for example), the pressing challenges on today’s agenda—whether the impasse over Iran’s nuclear program or China’s approach to resolving maritime disputes with its neighbors—do not pose overarching challenges to that order; instead, they chip away at its norms and arrangements gradually. Rousing the world to stop slow-drip degradation is much harder than mobilizing it in the face of global perturbations (for example, the financial crisis of 2008–09).

Few labor under the illusion that renewing world order will be easy, and many esteemed observers question if such a task can even be accomplished. Still, contending with the disorder that is likely to attend this enterprise is preferable to staving off nuclear Armageddon and ending world wars.

The 2015 National Security Strategy: Authorities, Changes, Issues for Congress

Nathan J. Lucas, Coordinator

Kathleen J. McInnis

October 1, 2015

Источник: https://www.fas.org/sgp/crs/natsec/index.html

Скачать полный текст

The Obama Administration released a new National Security Strategy (NSS) on February 6, 2015. It was the second NSS document to be published by the Administration; the first was published in May 2010. The 2015 document states that its purpose is to “set out the principles and priorities to guide the use of American power and influence in the world.” The NSS is a congressionally mandated document, originating in the Goldwater-Nichols Department of Defense Reorganization Act of 1986 (P.L. 99-433, §603/50 U.S.C §3043).

The 2015 NSS emphasizes the role of U.S. leadership; the words “lead,” “leader,” “leading,” and “leadership” appear 94 times in the context of the U.S. role in the world. It also acknowledges national limitations and calls for strategic patience and persistence.

The 2015 report retains much of the underlying thought of the 2010 version. However, its emphasis appears to shift away from the U.S. role in the world being largely a catalyst for action by international institutions to one that reflects more involved leadership both inside those institutions and between nations.

It also takes a tougher line with both China and with Russia, while emphasizing the desirability for cooperation with both.

The 2015 report raises a number of potential oversight questions for Congress, including the following:

 Does the 2015 NSS accurately identify and properly emphasize key features and trends in the international security environment? Does it adequately address the possibility that since late 2013 a fundamental shift in the international security environment has occurred that suggests a shift from the familiar post-Cold War era to a new and different strategic situation?

 Does the 2015 NSS qualify as a true strategy in terms of linking ends (objectives), means (resources), ways (activities), and in terms of establishing priorities among goals? Is it reasonable to expect the unclassified version of an NSS to do much more than identify general objectives?

 Does the 2015 NSS properly balance objectives against available resources, particularly in the context of the limits on defense spending established in the Budget Control Act of 2011? Are Administration policies and budgets adequately aligned with the 2015 NSS?

 As part of its anticipated review of the Goldwater-Nichols act, how should Congress define its role in shaping national security strategy? Should Congress do this through an independent commission, or in some other way?

 Are NSS statements performing the function that Congress intended? How valuable to Congress are they in terms of supporting oversight of Administration policies and making resource-allocation decisions? Should the mandate that requires the Administration to submit national security strategy reports be repealed or modified? If it should be modified, what modifications should be made?

A Shift in the International Security Environment: Potential Implications for Defense—Issues for Congress

Ronald O’Rourke

November 20, 2015

Источник: https://www.fas.org/sgp/crs/index.html

Скачать полный текст

World events since late 2013 have led some observers to conclude that the international security environment has undergone a shift from the familiar post-Cold War era of the last 20-25 years, also sometimes known as the unipolar moment (with the United States as the unipolar power), to a new and different strategic situation that features, among other things, renewed great power competition and challenges to elements of the U.S.-led international order that has operated since World War II.

A previous shift in the international security environment—from the Cold War to the post-Cold War era—prompted a broad reassessment by the Department of Defense (DOD) and Congress of defense funding levels, strategy, and missions that led to numerous changes in DOD plans and programs. A new shift in the international security environment could similarly have a number of implications for U.S. defense plans and programs. Of perhaps the greatest potential significance, such a shift could lead to a change in the current overall terms of debate over U.S. defense plans and programs. Russia’s seizure and annexation of Crimea, as well as subsequent Russian actions in eastern Ukraine and elsewhere in Eastern Europe, have already led to a renewed focus among policymakers on U.S. and NATO military capabilities in Europe, and on how to counter Russia’s so-called hybrid warfare tactics. China’s actions in the East and South China Seas have prompted a focus among policymakers on how to counter China’s so-called salami-slicing tactics in those areas. A shift in the international security environment may also be generating implications for areas such as nuclear weapons, submarines and antisubmarine warfare, and DOD reliance on Russian-made components.

Policy and oversight issues for Congress include the following:

Shift in strategic situations. Has there been a shift in the international security environment, and if so, what features characterize the new environment?

Reassessment of U.S. defense funding levels, strategy, and missions. Should there be a reassessment of U.S. defense funding levels, strategy, and missions?

Congressional role in reassessment. If there is to be such a reassessment, how should it be done, and what role should Congress play?

Potential effect on plans and programs. How might such a reassessment affect the current terms of debate on U.S. defense? What might be the potential implications for U.S. defense plans and programs?

Science, Technology, and U.S. National Security Strategy

The Role of the War Colleges

By Raymond F. DuBois, James M. Keagle

Contributor: John J. Hamre, Paul Gaffney, Collin Dudeck

Nov 12, 2015

Источник: http://csis.org/publication/science-technology-and-us-national-security-strategy

Скачать полный текст

Rapid scientific and technological (S&T) advancements have placed a strain on our nation’s warfighters and strategic thinkers in recent years. Developments can take place in a matter of months that shift our national security strategy and leave us racing to address new threats and opportunities. The education of our armed forces’ future leaders needs to keep pace with ever-changing strategic and technological realities. The senior war colleges would be enhanced by developing instruction methods that better prepare our future military minds to grasp the strategic impacts of emerging sciences and advanced technologies. As emphasized in the 2015 National Military Strategy, such enhancements would lead strategists to better understand that the “diffusion of technology is challenging competitive advantages long held by the United States such as early warning and precision strike” and that a grasp of strategic innovation is a critical skill for those who will lead on the battlefield of the future.

 

America’s Changing Role in the World

By Kathleen H. Hicks

Nov 16, 2015

Источник: http://csis.org/publication/americas-changing-role-world

Скачать полный текст

Every day, it seems Americans awaken to a crisis signifying a world out of their control. In Europe, our allies and partners are coping with Russian aggression, ranging from cyber attacks and energy coercion to conventional military might and a renewed emphasis on nuclear weapons. At the same time, Europe grapples with the world’s most significant migration crisis since World War II. In Asia, satellite images of China’s aggressive island-building activities are widely viewed as corroborating that nation’s designs to control the air and sea space far from its shores. Meanwhile, North Korea’s Kim Jong-un continues his family’s legacy of dangerous provocations and nuclear ambition. As significant as the security situation is in these two regions, no area of the world is in greater tumult than the Middle East. From the destabilizing role of Iran to the chaos of Libya to the complete destruction of Syria and its implications for Iraq, Jordan, Turkey, and beyond, the upheaval appears endless.

The Challenge to U.S. Leadership

By James Andrew Lewis

Nov 16, 2015

Источник: http://csis.org/publication/challenge-us-leadership

Скачать полный текст

“It has been a long and hard fight, and we have lost. This experience, unique in the history of the United States, does not signal necessarily the demise of the United States as a world power. The severity of the defeat and the circumstances of it, however, would seem to call for a reassessment of the policies . . . which have characterized much of our participation.” This was the final message from Thomas Polgar, last station chief in Saigon, and while we are unlikely to see helicopters landing on the roofs of embassies in Kabul or Baghdad, his words again apply to the situation in which America may soon find itself. A postmortem of how we got here is useful only if it guides us in the anarchic world that America now faces.

Fiscal Futures, U.S. Forces, and Strategic Choices

By Mark F. Cancian, Todd Harrison

Nov 16, 2015

Источник: http://csis.org/publication/fiscal-futures-us-forces-and-strategic-choices

Скачать полный текст

Defense strategy is ultimately about choices. While strategy should, in principle, drive budget decisions, strategy must also align with the resources available, or it will not be executable in practice. The U.S. military is currently experiencing a high degree of fiscal and strategic uncertainty as a result of the 2011 Budget Control Act (BCA) and subsequent political stalemate. These budget constraints were set without regard to defense strategy or the threats facing the United States and its allies. At lower budget levels the United States must make increasingly difficult choices. As an abstract proposition, choice sounds fine. As concrete policy, choices are hard. Choosing means saying that the United States will not counter certain threats as aggressively or defend certain allies as effectively.

New Chairman, New Challenges

By Kathleen H. Hicks

May 5, 2015

Источник: http://csis.org/publication/general-dunfords-unique-opportunity-chairman-joint-chiefs-staff

General Joseph Dunford, nominated today by President Obama as the 19th Chairman of the Joint Chiefs of Staff, was the odds-on favorite to succeed General Martin Dempsey. The leadership of the Senate Armed Services Committee is already sending strong positive signals about his prospects for confirmation, but the hearing process is likely one of the easiest aspects of accepting the President’s call to duty. Indeed, the next two to four years portend an extremely challenging agenda for the Chairman of the Joint Chiefs of Staff. Three broad priorities that will shape General Dunford’s legacy and success as the principal military adviser to the Secretary of Defense and the President—both those in office today and those in office beginning January 20, 2017—are framing the nature of the global security landscape and the U.S. military role within it, advocating for the level of resources and military forces necessary to sustain that approach, and setting the long-term trajectory for the force attributes, capabilities, and ethos needed to maintain the world’s best military.

The international system is shifting in ways not yet fully understood. The well-worn frameworks of “post–Cold War era,” “strategic pause,” or even “the Global War on Terror” are no longer helpful in defining the world we live in or can expect in the future. Indeed, no single, compelling frame may exist that could capture the complexity and breadth of challenges we face. From the role of states such as China and India, the expanding geographic reach of militant Islamist ideology, shifting alignments and order in the Middle East, and the seeming increase in “gray area” provocations short of traditional war from Russia, China, and Iran, many Americans are at a loss to describe what is happening and what the United States can or should do.

The President has an array of advisers to assist him or her in understanding the security environment.  Historically, the Chairman of the Joint Chiefs has maintained a particularly strong interest in assessing the range of trends and events that shape the global landscape and leveraged this depth of attention to exert a powerful role in identifying priority opportunities and threats and communicating those to elected officials, the American public, and audiences abroad. Discerning the shifting nature of the international system, and designing an effective set of U.S. security tools within it, are monumental tasks, but they are not unprecedented. It is the same task that faced the so-called “wise men” who helped shape the U.S. approach to world affairs at the end of World War II. Our circumstances today are likewise daunting, requiring a similarly disruptive reexamination of the world and our strategies and capabilities for securing U.S. interests in it. General Dunford should continue his predecessors’ legacy of apolitical leadership in this space. As in all forecasting, this should be done with the humility to know that we are nearly always wrong on the specifics, to paraphrase former Secretary of Defense Robert Gates, but with the conviction to believe that we can be better prepared for a broader range of futures by taking the time to examine the underlying dynamics underway in the worlds of technology, resources, geopolitics, and culture and finding ways to adapt to them.  Most selfishly for the Chairman, by continuing an emphasis in this space, he can best promote a consensus understanding of the U.S. military’s role and purpose in the current environment and in the future. After all, perhaps the most sacred responsibility for any Chairman is to advise the Secretary of Defense and President on when U.S. forces should be put into harm’s way to protect the nation’s interests.

The next Chairman of the Joint Chiefs also has a vital role to play in advocating for defense needs—and even broader national security requirements—in the federal budget. It is simply a fact that many members of Congress will pay more heed to readiness concerns raised by senior military leaders than by civilian leaders. General Dunford will need to be front and center in the debate over the effects of sequestration-level spending on the military’s ability to play its role in protecting and advancing U.S. interests in the world. Righteous indignation over the sequestration mechanism has given way over the past two years to a general resignation about the seemingly unresolvable political impasse in which the defense budget is ensnared. General Dunford should serve as a pivotal voice of reason in this debate.  Disturbingly, he will be advantaged in making a case for easing cuts on defense spending by the increasing visibility of the Budget Control Act’s effects on readiness, which, as in all downturns, has lagged actual cuts by several years. As ships are unavailable to deploy to Asia or the Middle East, Army units are pulled back from Europe, and the Air Force copes with fewer trained pilots than required, the Chairman can press lawmakers and the White House to either bring means into alignment with ends or propose a re-examination of ends to align with the more limited means available for defense.

Perhaps the greatest legacy of any Chairman is in helping guide the design of the future force. General Dunford’s tenure will come at a time when truly historic adjustments to the force are likely. Driven by the cross-currents of an increasingly complex security environment, changing cultural, technological, and demographic factors, and the decreasing availability of defense dollars, new forms of operational art and 21st century business processes will be needed. Of note, by the end of two back-to-back two-year appointments as Chairman, the United States is likely to have a force that is more demographically diverse than at any time in history, including women in combat roles, an entire new generation of service members who never served under “Don’t ask/Don’t tell” policies, and a breadth of ethnic, national, and religious backgrounds beyond that of any other organization in the United States.

Here General Dunford’s tenure as a service chief will likely translate most clearly into the Chairman’s position. At a joint level, General Dunford will need to advise the Secretary of Defense on many difficult tradeoffs that build on the strengths the U.S. military possesses while adapting it to the future it faces.  Some of the areas of likely emphasis will be attracting and retaining a quality force in depth—active and reserve components—that is the best in the world on issues ranging from managing the nuclear deterrent to combined combat operations to cyber security to manned and unmanned systems operators to population-centered operations. It will also mean maintaining discipline in the force to respect the role of civilian leadership, adhere to the strongest ethics of military professionalism and personal integrity, and encourage a culture of innovation and adaptation.

Come January 21, 2017, General Dunford is likely to be one of the few senior officials in the United States Government still serving. As such, he has the somewhat unique opportunity to look beyond the political horizons that tend to consume most of Washington. A mark of his success in doing so will be the extent to which his independent, apolitical military judgement—drawn from consultation with the Service Chiefs and Combatant Commanders, as well as civilian leaders in the Pentagon and White House and on Capitol Hill—helps define our understanding of the security landscape and the military strategy and forces we need to succeed within it.

Critical Conversation: America’s place in the world, 2015

By John Schaus

Jun 5, 2015

Источник: http://csis.org/publication/critical-conversation-americas-place-world-2015

Over the past year, threats to U.S. security seem to have multiplied, even as the United States believed 14 years of war would come to an end with the drawdown of combat troops in Afghanistan. Rather than expanding spheres of peace, however, over the past year Russia’s aggression in Ukraine has unabashedly continued. ISIL has emerged from the chaos of Syria’s civil war as a destabilizing force in an already fragile part of the world. In Asia, maritime disputes continue to raise tensions, with recently-highlighted land reclamation efforts underscoring the level to which the status-quo is being up-ended. Against this backdrop, John Schaus, Fellow in the International Security Program at CSIS recently sat down with leading regional scholars at CSIS to discuss global perceptions of the United States and what role it might play over the coming year. With him were, Jon Alterman, Senior Vice President, Zbigniew Brzezinski Chair in Global Security and Geostrategy, and Director, Middle East Program; Ernest Bower, senior adviser and Sumitro Chair for Southeast Asia Studies; Heather Conley, Senior Vice President for Europe, Eurasia, and the Arctic and director, Europe Program; Jennifer Cooke, director, Africa Program; Andrew Kuchins, senior fellow and director, Russia and Eurasia Program; Carl Meacham, director, Americas Program; and Richard Rossow, senior fellow and Wadhwani Chair in U.S.-India Policy Studies.

SCHAUS: The geopolitical landscape has shifted over the past 14 months. How have the changes—from Russia’s annexation of Crimea and involvement in the Ukraine, to China’s extensive island-building, to ISIL, Yemen, and the Iran nuclear framework changed how the United States is viewed in your region?

Jon Alterman (Middle East): Frustration with the United States has been growing, in part because the Middle East’s problems have been growing, and the United States government offers no easy solutions to them. There is a widespread view in the Middle East that the United States government simply doesn’t understand what is going on, and a view in the White House that the United States is taking a disciplined and strategic view. Because much broader historical processes are underway, the White House sees throwing the U.S. government into every conflict as a recipe for increasing demands on the U.S. government without solving any of the problems or satisfying anyone. At the core of much of the tension is a growing level of mutual disrespect and a diminishing level of trust among allies.

Rick Rossow (India and South Asia): India’s view of the United States has changed quite a bit over the past year. The Indian public correctly feel that following last year’s electoral victory by Narendra Modi’s Bharatiya Janata Party (BJP), the U.S. administration is focused on India more deeply than we have seen in many years. And the language used to describe this engagement has a more appealing tone of “partnership” instead of “assistance,” or other language India has viewed as demeaning.

At the same time, there is a perceptible increase in concern in India over America’s continued military support to Pakistan. The U.S. drawdown in Afghanistan has forced us to intensify our engagement with Pakistan to help ensure Afghanistan’s stability. There is no doubt that Pakistan has a key role to play in Afghanistan’s uncertain future. Yet India’s top priority vis-à-vis Pakistan, is cutting down terrorist infiltrations into Indian territory and managing cross-border live fire incidents with Pakistan. This divergence of interests over Pakistan has strengthened as a point of contention between the United States and India.

Ernie Bower (Southeast Asia) : There continues to be a strong demand from Southeast Asia for more engagement by the United States in the region. Nearly four years into the rebalance to the Asia-Pacific, the United States is getting some credit for developing a more nuanced understanding of Southeast Asia. The region is getting more attention from the White House and policy makers, and Southeast Asia sees this as an important and timely development. While traditional alliances are foundational, the U.S. government has been seen to be more proactive in reaching out to new partners like Indonesia, Malaysia, Singapore and Vietnam.

Jennifer Cooke (Africa): Perception of the United States remains largely positive in Africa, and as in Southeast Asia, the appetite for U.S. engagement remains high. But the United States cannot afford to be complacent, as an expanded field of external actors offers African leaders alternatives, in economic partnerships and in models of growth and political development. The U.S. “values” agenda, with its emphasis on human rights and democratic governance, may resonate with many African citizens but is less popular with increasingly assertive African governments, who resent the tone in which it is delivered and point to inconsistencies in how these values are applied to non-African U.S. partners, depending on economic or security interests at play. Perceptions of U.S. respect for personal freedoms dropped in a number of countries, with several—Uganda, Kenya, Tanzania—rating China higher on that score. This is likely due to the lack of media coverage emanating from China, but it does underscore that many Africans follow U.S. domestic controversies over race and law-enforcement, civil liberties, torture and accountability.

 

Carl Meacham (Latin America): I would start with controversies—where Jennifer left off. We’ve seen a range of controversies impacting perceptions of the U.S. in Latin America this year. To start with the positive, Brazil is moving beyond the NSA revelations and the negative impressions they left throughout the hemisphere. But, the influx of unaccompanied minors across the U.S.-Mexico border and Congress’s inaction in response to the immigration crisis cut into perceptions of the United States among our regional neighbors. Overall, the year has been one of cautious recovery, which is largely reflected in a Pew poll from last September. The poll found that while 65 percent of the region views the U.S. favorably, individual country perceptions range from El Salvador (80 percent) to Argentina (32 percent) and everything in between.

Far and away, the most impactful change of this past year was when President Obama announced his overhaul of U.S. policy toward Cuba. At the latest Summit of the Americas, Raúl Castro and the region’s most prominent leaders celebrated the reestablishment of diplomatic relations between the United States and Cuba. And though there are still many challenges in its implementation—including the human rights situation in Cuba and the ongoing U.S. embargo—this policy change has enjoyed popular support around the region as well, in many ways taking fuel away from the fire of anti-U.S. vitriol and increasing the willingness of many Latin American countries to work with the United States.

Andy Kuchins (Russia): Clearly there has been a sea-change in how the United States is viewed by Russia officially as well as by the Russian people. The shift has been years in the making, but the conflict in Ukraine has moved the bar significantly. Perhaps more so than at any time since the early Cold War years, the United States and to a lesser extent its transatlantic allies are identified as the enemy.

In addition to Russia, I travelled extensively in 2014 to all Central Asian and South Caucasus states interviewing government officials and elites. Not surprisingly, all of them are very anxious about the implications of Russian aggression in Ukraine and the subsequent breakdown in relations between Russia and the West. It is fair to conclude that all eight states of Central Asia and the South Caucasus want stronger economic and commercial relations with Washington and most seek stronger security ties. But all these states also share greater skepticism about the credibility of U.S. commitments in the wake of what is perceived as a relatively weak response to the Ukrainian crisis.

Heather Conley (Europe): There has been a dramatic and extraordinarily negative change in Europe’s security environment due to Russia’s annexation of Crimea and its escalation of ambiguous warfare in eastern Ukraine. In his testimony to Congress this past winter, U.S. European Commander General Breedlove noted that the European security environment “requires a reformulation of the U.S. strategic calculus and corresponding resourcing” for U.S. forces in Europe.

There is an unfortunate lack of consensus among European allies about increasing European military readiness as well as the future of America’s security role in Europe. Government leaders and the public alike in Poland and the Baltic states generally support increasing domestic defense spending and welcome greater U.S. military presence in their countries. However, other European countries resist increasing defense spending as well as actively oppose increased NATO deterrence efforts in an attempt to prevent an escalation of tensions and avoid a future military confrontation with Russia.

SCHAUS: Heather and Andy, let’s spend a moment on Russia and the Ukraine. How are events there shaping the security environment more broadly?

 

Andy Kuchins (Russia): The war in Ukraine is part of a broad Russian assault on both the unity of the European Union and that of the transatlantic alliance. Vladimir Putin’s speech on March 18 of last year celebrating the annexation of Crimea cast Russian foreign policy and goals in chauvinistic Russian nationalist terms that have no precedent in the Soviet or post-Soviet periods. In essence, Putin’s foreign policy is his domestic policy. His popularity, steady at over 80 percent since the military occupation of Crimea one year ago, is no longer based on economic growth and prosperity which was the foundation of his popular authority during his first two terms as President of Russia. It is now based on a highly anti-Western version of Russian nationalism which is proving very effective with the Russian people who now view the United States negatively at all-time post-Cold War highs of about 80 percent.

 

Heather Conley (Europe): Russia’s continued demonstration of its readiness and willingness to use military means to achieve its political objectives in neighboring countries while probing the military readiness of NATO countries has reawakened, for some, the founding purpose of NATO. Russia’s active military posturing and snap regional exercises have shone a detrimental spotlight on Europe’s significantly atrophied militaries. Russia has increased its defense spending dramatically from 2.7 percent of GDP in 2010 to 3.4 percent in 2014, and this figure is slated to reach 4.2 percent in 2015; by contrast, NATO spending has steadily declined, falling from $275 billion to an estimated $250 billion between 2010 and 2014. Perhaps the most worrisome trend has been Russia’s tendency to casually invoke its nuclear arsenal. Whether it is simulating a nuclear strike against NATO members (as it did allegedly did its 2013 Zapad military exercises with Belarus); openly abrogating the Intermediate Nuclear Forces (INF) Treaty; or “showing off” its capabilities by flying Tu-95 Bear bombers close to the British coastline, the Kremlin appears to have shredded the Cold War playbook on Mutually Assured Destruction (MAD) and is relying on behavior that is far faster, looser, and more ominous.

 

SCHAUS: Beyond the challenges in Ukraine, events in the Middle East have dominated national security discussions the past eight months. Jon Alterman, what events in the Middle East are shaping views of the United States in the region?

 

Jon Alterman (Middle East): Two main issues dominate assessments of the United States. The first is a sense that the United States is simply naive about Iran and its regional ambitions. In the view of many in the region, the United States is devoting extraordinary resources to reaching a technical nuclear agreement that the Iranians won’t honor anyway, while the real issue is Iran’s regional behavior, which is going unchecked. The second is frustration over U.S. actions—or lack of actions—in Syria, where the death toll keeps rising and forces to which the United States and its allies are opposed keep gaining ground. U.S. support for the government of Iraq against the Islamic State doesn’t get much credit because of deep skepticism of Iraq’s neighbors (save Iran) toward the Abadi government in Baghdad.

 

SCHAUS: Over the last year, what actions, events, or trends have been most important in shaping views of the U.S. in your region? Are any of the trends worrying?

Ernie Bower (Southeast Asia) : The most important actions and events shaping views of the United States and driving demand for more engagement over the past year have emanated from Beijing. China’s continued and elevated assertiveness in the South China Sea, coupled with its aggressive economic diplomacy in promoting China-centered models for economic and financial integration of Asia (such as the Asian Infrastructure Investment Bank, and the Silk Road Economic Belt, and the Maritime Silk Road) worry Southeast Asians as never before. That is because while they need China’s economic dynamism, they fear Beijing will use its increased economic leverage to force smaller neighbors to relent to its objectives on redefining sovereignty. This angst over what China wants and what role it wants to play in Asia has risen sharply as President Xi Jinping has made his intentions clearer over the past year.

Rick Rossow (India and South Asia): Clearly with India, the most important event was last year’s national election. Since Mr. Narendra Modi became prime minister last May, U.S.-India relations have expanded at a torrid pace. There have been two head of state summits in the last six months. Most importantly, the U.S. looks at Prime Minister Modi as both a strong and deal-focused leader with a new strategic outlook that is more similar to our own. Our government has renewed faith that summit-level commitments will see follow-through. The bigger challenge is making sure that American policy leaders and the bureaucracy are ready to think sufficiently big after being lulled to sleep in recent years.

Carl Meacham (Latin America): As noted, the United States had a mixed year in the Western Hemisphere. There have been a few developments that have served as the key markers of that year.

Ultimately, the biggest shaper of regional attitudes toward the United States this year was the White House’s new policy toward Cuba. The Latin American political left, whose narrative depends heavily on anti-U.S. sentiment, is disoriented, unsure of where renewed cooperation leaves a movement that traditionally vilifies the United States. And the rest of the region has long had diplomatic and commercial relations with Cuba, despite protests from the United States. Washington’s earlier posture toward Havana had been a sticking point for the region’s leaders for decades. With a significant portion of that sticking point removed, much of the anti-U.S. rhetoric for now appears to have lessened. In short, the tone has fundamentally shifted.

The danger, of course, is that all the attention on Cuba risks drawing visibility and resources away from other pressing issues: corruption, transnational crime, immigration, environmental issues, and challenges to rule of law remain particularly important.

 

Jennifer Cooke (Africa): The U.S.-Africa Leaders’ Summit, hosted by the White House in August 2014, was generally well received, allaying some fears that the U.S. was “neglecting” Africa and ceding ground to China and others. The administration devoted a full day during the summit to building U.S.-Africa trade and investment partnerships, an area in which many Africans claim the U.S. has fallen behind, but also took on a broad range of issues—health, civil society, food security, wildlife trafficking, among others—showcasing the many facets of U.S. engagement. The U.S. response to West Africa’s Ebola crisis, a deployment of some 3,000 military personnel and support for 10,000 civilian responders, spearheaded a global mobilization against the virus. The U.S. effort was instrumental in changing the course of the epidemic and won praise from West African citizens and leaders alike.

Andy Kuchins (Russia): In addition to the war in Ukraine, the plunge in oil and gas prices is having a major impact in Russia and throughout much of Central Asia and the Caucuses. The risk of serious consequences to national economies remains high for many states in the region. Russian President Vladimir Putin remains outwardly confident that Russia’s national budget will weather the downturn of energy prices, but the impact of budget cuts will likely not manifest themselves immediately.

SCHAUS: There seems to be no shortage of challenges—even where there are not full-blown crises. Across the range of issues the United States must manage, what is the biggest risk to U.S. success in your region, as you see it?

 

Ernie Bower (Southeast Asia): For countries in Southeast Asia, looking at risk, you’d have to start with the potential for loss of flexibility as they navigate between a rising China and a re-engaged United States. Southeast Asian governments, businesses, and civil society no longer have many illusions that China’s intentions won’t impact their sovereignty. After the 1997-1998 Asian financial crisis, many Southeast Asian countries rightly welcomed China’s enhanced economic engagement as a saving injection of dynamism. Now they wonder if that economic boom will be leveraged politically and diplomatically to pressure them into agreeing to organizing regional economies, security discussions and political thinking based on China-centered models. No Southeast Asian country is comfortable with this idea and they will continue efforts to ensure they can find geopolitical and economic balance to China’s aggressive push under President Xi. This explains the increasing demand for U.S. engagement led by President Obama, strong support for a more proactive and dynamic Japan under Prime Minister Abe, and an India that can not only “think East” but “act East” under Prime Minister Modi.

 

Rick Rossow (South Asia): With India, the United States has to beware the risk of unrealistic expectations. The focus on working with India to build regional connectivity should be tempered with an acknowledgement that the Modi government’s primary focus areas for connectivity are enhancing internal connectivity within India, and then on tightening economic ties with India’s immediate neighbors. Connecting to places further away is sometimes stated by Indian policymakers as a goal, but I would not consider it a major priority, as measured by actions.

 

Carl Meacham (Latin America): The ongoing violence and instability in the Northern Triangle countries (El Salvador, Guatemala, and Honduras) and the resulting immigration crisis at the U.S.-Mexico border is a big risk—both in terms of regional perceptions of the U.S., but also that continued policy paralysis in Washington will prevent long-term solutions to these challenges. The United States saw the arrival of more than 60,000 unaccompanied children from the Northern Triangle in 2014, and the White House and Congress were unable to come to an agreement to mitigate that crisis—let alone pass comprehensive immigration reform legislation. Even with the White House’s request for US$1 billion to address these challenges still under consideration, the issue remains unresolved to date. This has inevitably weighed down the region’s perceptions of the United States.

Venezuela has also posed a real challenge in Latin America—both for the United States and for our regional neighbors. The country’s political and economic crisis is dire, and risks spilling over into neighboring Colombia and the Caribbean countries that rely on Venezuelan aid.

Jennifer Cooke (Africa): Across much of Africa, the United States faces the risk of deteriorating access and influence. The U.S. is confronting the limits of its influence with a number of its long-standing partners, particularly on issues of human rights and democracy. U.S. criticism of Uganda’s anti-sexuality bill provoked an angry response in Uganda, where, according to the Pew Forum, favorable views of the United States dropped by 11 percent last year. Leaders in South Sudan, where the U.S. has invested huge financial and diplomatic capital in the last decade, were impervious to U.S. exhortations as the country spiraled into war. The U.S.-Kenya relationship cooled somewhat as its response to the threat of al Shabaab raised questions about the professionalism of Kenya’s security forces and its commitment to civil freedoms. Nigeria, arguably the United States’ most important African partner, accused the United States of not being more forthcoming with intelligence sharing in the search for the kidnapped Chibok girls and was deeply frustrated by the U.S. refusal to allow the military to purchase Israeli Cobra attack helicopters for the fight against Boko Haram. With the daily slaughter of civilians in the country’s north east, many Nigerians were puzzled—and angered—that the United States was not willing to do more. The Nigerians turned elsewhere for helicopters, armored vehicles, and training support, and in fact are having some success in regaining territories from the militants. The election of General Muhammadu Buhari in March 2015 offers an opportunity to reset the relationship on a more positive footing.

Heather Conley (Europe): Certainly, in Europe the biggest security risk is Russia—and what Russian actions, including its non-military efforts to undermine governments in Central and Southern Europe, could do to the cohesion of NATO. At the same time, Southern Europe is also struggling to address a migration crisis which threatens to enflame anti-migration political sentiment throughout Europe. The Obama administration is struggling to resource an unanticipated, heightened, and most likely long-term security role along NATO’s eastern flank.

Andy Kuchins (Russia): The greatest risk for U.S. policy toward Russia is that our policies are having the desired effect, but will not lead to the desired outcome. We need to disabuse ourselves of the illusion that our economic sanctions and economic hardship at large are likely any time soon to cause an oligarchic revolt against Putin, let alone a broad-based social opposition movement. For now sanctions and economic decline are hurting those most integrated with the global economy and those that are likely to be most opposed to the course Mr. Putin is taking Russia, and he is using this environment to further consolidate assets in the hands of state/Kremlin control.

 

Jon Alterman (Middle East): So much has been in turmoil in the Middle East for so long, I’m not sure you can talk about “risks to success.” In fact, it seems to me that no one is much focused on defining success, let alone achieving it. After two greatly misplaced enthusiasms—for the Iraq war and the Arab Spring—which systematically underestimated the challenges of peaceful change in the Middle East, it feels to me like most parties in the region and in the U.S. government would settle for “muddling through.” Given the instability right now in Libya, Sinai, Syria, Iraq and Yemen, and the prospect of instability in an even longer list of places, a broad sense of “aspiration fatigue” has set in.

SCHAUS: The National Security Strategy was released on February 6. How well does it address U.S. security interests in your region? How is it viewed by those in your region?

Carl Meacham (Latin America ): The President’s National Security Strategy largely focuses on regional competitiveness and trade standards—and in the region making up the lion’s share of U.S. trade, that’s a huge priority. As we continue to move forward with the Trans-Pacific Partnership (TPP), the strategy prioritizes countries like Chile, Peru, and Mexico in an effort to build traction on free-trade issues and set out common goals with our partners in the region.

Still, the strategy leaves much to be desired in the Western Hemisphere—particularly regarding security. Central America—especially the Northern Triangle countries—are grappling with crippling violence and insecurity, but the strategy mentions them only in passing. Venezuela is mired in political and economic crisis and could have serious implications for the region, but the strategy just touches on governability and rule of law. And our traditional partners in regional security—Mexico and Colombia—are notably absent, despite our years of security cooperation with both. Rule of law, transnational crime, narco-trafficking, and governability must factor heavily into U.S. policy in the region.

Ernie Bower (Southeast Asia): Southeast Asia continues to have questions about long-term U.S. commitment to the region. There is a suspicion that heightened U.S. engagement in Asia is driven by a desire to counter China—a concern not fully alleviated by the National Security Strategy. Southeast Asia would prefer to see a U.S. rebalance built on the foundation of American self-interest. Specifically they hope to see a U.S. president who would consistently talk to Americans about why Asia is core to U.S. economic growth and prosperity, and to the safety and security of the United States. ASEAN wants to know that the United States has a broad and comprehensive economic strategy for Asia that includes ASEAN at its center. They see an economic base as a necessary foundation for an enduring, Asia-based security strategy. The National Security Strategy does not delve deeply enough into this vision and it does not address needed reforms to update domestic U.S. political discourse and bureaucracy to suggest that Americans will make the changes at home to convince partners in Asia that they are in the game for the long term.

Jennifer Cooke (Africa) : The National Security Strategy emphasizes the “softer” underpinnings of security—democracy, development, economic growth, but says little about the growing hard security threats—terrorism, narcotics trafficking, proxy conflict—that will require more immediate responses. The document calls for building capacity of African national and regional forces and strengthening civilian and military institutions through the Security Governance Initiative, announced at the August summit. This language will be uncontroversial in Africa, but it fails to address the more immediate and vexing challenge of responding to current threats that are beyond the existing capacity of African forces. In what circumstances should the United States intervene, and how directly? How should a government’s human rights record factor in U.S. security partnerships? How best to share the burden of intervention, and with what partners? France has been more directly engaged in responding to crises in Mali, Central African Republic, and against Boko Haram in Nigeria, and President Hollande has impatiently called on other great powers to step up: to “act” rather than simply to “give lectures.” The NSS does not provide much of a blueprint.

Rick Rossow (India and South Asia): The National Security Strategy had solid references to India’s rising prominence as a strategic and economic partner to the United States. The President himself was in India just ahead of the NSS 2015’s release, concluding important new agreements on defense, civilian nuclear cooperation, and more.

Beyond India, the NSS did not indicate any dramatic changes in direction for how the United States looks at the broader South Asian region. We can expect that the existing contours of our broad strategy for the rest of the region—treating Pakistan as more of an ally in the war on terror than a source of terrorism, and finding the least harmful path to reduce our role in Afghanistan—will remain in place.

Jon Alterman (Middle East): Senior people in Middle Eastern governments complain that the United States government lacks strategic focus and resolve, and the NSS did not allay those concerns.

Heather Conley (Europe): The National Security Strategy notes Russia’s aggression in Eastern Ukraine but it does not spell out a specific, long-term strategy to address this aggression. The NSS states that the U.S. is “strengthening our enduring commitment to a free and peaceful Europe by countering aggression and modernizing the NATO alliance to meet emerging threats.” Yet strategies are only aspirational unless they are properly resourced. Russian President Putin’s actions have completely upended that strategy. Temporary deterrence and assurances measures, such as the $1 billion European Reassurance Initiative (ERI), have provided funds to support the 600 additional troops that the United States has stationed in the Baltic States and Poland, increase U.S. participation in more frequent exercises and training programs in the East, and provide training to the Ukrainian military. U.S. participation in NATO’s Readiness Action Plan (RAP) and the Very High Readiness Joint Task Force (VJTF) appears to be fairly minimal, however, with Washington offering support to enable the VJTF’s “framework nations” and bolster the Multi-National Corps-Northeast (MNC-NE) headquarters in Szczecin, Poland.

 

Andy Kuchins (Russia): The National Security Strategy, even with the usual caveats that such documents are hardly “strategic” in that there is no clear prioritization of threats and no linking of means with ends, is inadequate in its characterization of the magnitude and comprehensive nature of the threat Russia presents today under Vladimir Putin. Russia is mobilizing a complex combination of political, economic, military, cyber, public relations, and other tools to contest U.S. power and influence. The first step in developing an adequate strategy is to conduct a net assessment of the nature and capacity of these tools and how they are mobilized toward Russia’s neighbors as well as our European allies, and ourselves. The second step is to assess the capacity of the U.S., as well as our allies and partners, to resist these tools, and then from that we can have a chance to develop a genuine strategy that links in realistic and operational ways with clear prioritizations.

Aside from Russia, the NSS only mentions Ukraine, Georgia, and Moldova as countries of concern. But our concerns and policies should have a broader focus to address interests of all those countries in the South Caucasus and Central Asia as well as Belarus. Because they are geographically further from, and have fewer linkages with, Europe they feel their sovereignty and independence are at greater risk.

SCHAUS: As we wrap up our conversation, I wanted to ask each of you what initiatives, operations, and/or policy changes the United States could pursue to better advance its interests in your region?

 

Andy Kuchins (Russia): Regarding Russia, I would add that we need to have a clear, comprehensive, and fine-grained understanding of the impact economic sanctions are having on Russia’s political economy. Even many U.S. government officials in private have admitted that we are kind of “winging it” in this regard as there is no precedent for trying to sanction and isolate an economy the size of Russia. Second we need to be able to more clearly differentiate between the impact of oil price collapse and sanctions on what is happening in the Russian economy.

I would strongly recommend we increase our attention to promoting more trade and commercial delegations to Central Asia and the South Caucasus countries, as well as expand our military-military and security ties to the extent that the market will bear.

 

Heather Conley (Europe): Russia’s annexation of Crimea and its ambiguous warfare in Eastern Ukraine were neither foreseen nor anticipated 14 months ago, and require a completely new strategic approach to Europe. Although Washington would prefer that this unwelcomed strategic surprise was primarily addressed by its European partners with American support, it is clear the threat Russia poses to NATO cannot be addressed without strong and sustained U.S. leadership and engagement. This crisis will simply not permit the U.S. to rely on a “leading from behind” model and demands long-term U.S. military engagement in Central Europe that moves away from a rotational and temporary presence toward one that is forward-operating and permanent, with fixed infrastructure in the East. This presence will require some “muscle memory” from the Cold War era, but it must also entail an agile and flexible joint land, air, and maritime component that emphasizes ISR [intelligence, surveillance, and reconnaissance] and C2 [command and control] capabilities and is geographically concentrated in the Black and Baltic Sea regions, alongside forward deployments in Poland. An increased U.S. presence will likely require additional forces beyond the two U.S. Combat Brigades already stationed in Europe and pre-positioned military equipment. Tragically for the Ukrainian people, the ongoing conflict in Ukraine gives NATO an opportunity to prepare for the greater regional instability emanating from the East that is yet to come. It is hoped that NATO and specifically the U.S. will use this time wisely.

Ernie Bower (Southeast Asia) : Unlike what it’s facing in Europe, the most important action the United States can take in Asia in the near term is to finish negotiations and pass a strong Trans-Pacific Partnership (TPP) trade agreement. The Senate Finance Committee and House Ways and Means Committee took important steps on this front on April 22 and 23 by passing similar versions of a Trade Promotion Authority bill, and the Senate is poised to vote on its version of the bill. That legislation, which is seen as critical for completion of the TPP, is expected to face full votes in the House and Senate in May. At the same time, the president and his cabinet should articulate a vision for a rules based, ASEAN-centric integration of the economies of the Indo-Pacific. In so doing, the White House should enlist members of Congress and the cabinet, and make a concerted effort to educate Americans about the importance of Asia to the economic future of the country, and tell them how this will impact their own lives including access to jobs, opportunity, and ensuring their safety and security.

Rick Rossow (India and South Asia): The United States must look for more opportunities to publicly explain our positions on issues where we have differences with India. While we may not ultimately convince India that our strategy of engaging Pakistan to help confront terrorism is the best course, many in India believe we do not have a Pakistan strategy at all and blindly support Pakistan because of a historical allegiance. In addition, the United States should actively seek more opportunities to work collaboratively when appropriate in Nepal, Sri Lanka, Bangladesh, and Myanmar. The U.S. and India have shared interests in strengthening the democratic institutions and economic development of each of these nations.

Jon Alterman (Middle East): Politics in the Middle East is personal, and the lack of warm presidential relationships with any leader in the region has an impact. A stronger U.S. position will not come about because of any speech or policy adjustment. If it comes, it will be because the United States at the most senior levels becomes committed to something important and sees it through to success.

Carl Meacham (Latin America): First and foremost, I think it’s important to remember that Latin America is a large and diverse region—and, as a result, U.S. foreign policy in the region doesn’t have to equally prioritize all 34 countries we share the Americas with. That would be unrealistic.

We also have to keep in mind that the Latin America we’re seeing now isn’t the Latin America of the 1980s and 1990s. The challenges and opportunities in the region have fundamentally changed. We’re facing transnational crime in Central America, Colombia, and Venezuela, the emergence of the Pacific Alliance and a growing Atlantic-Pacific economic divide, an increasingly powerful and dynamic North American energy sector, a Brazil full of potential still seeking its footing as a regional and global player despite its current economic and political challenges, and of course the new and developing relationship between the United States and Cuba.

With all that in mind, the U.S. will be best served in the region by playing to its strengths and to its interests, both in the immediate results and in the longer-term impact that course will have on perceptions of the United States. Working with our hemispheric partners that are important to our regional and geostrategic interests—working with those countries willing to work with the White House and in a position to deliver results—this must be our priority. Mexico, Colombia, Brazil—these are necessarily our primary interlocutors, our indispensable regional partners. That isn’t to say that other countries aren’t important, too. Peru, Chile, Panama, Costa Rica, the Northern Triangle countries—these and others are reliable and productive partners.

Ultimately, the U.S. image and interests in the region will be best bolstered by prioritizing comprehensive immigration reform, developing a robust security cooperation framework with Central America, staying the course on our new policy with Cuba, and deepening our commercial and political ties with Brazil.

Jennifer Cooke (Africa): Africa is, as Carl just described Latin America, a large and diverse region. Among the major challenges of U.S. engagement in Africa will be formulating policies that are relevant on a continent that is increasingly diverse, and where big opportunities in economic growth and development are opening up alongside worrying trends in conflict and violent extremism. Budgetary constraints are likely to endure, and the United States will need to get more strategic in prioritizing how it spends limited development funds. That will mean greater flexibility, agility, and responsiveness to partner country priorities—something that the United States, despite rhetoric to the contrary, has not been very good at. Tapping into the power of the U.S. private sector will be critical, and the proof of initiatives like Power Africa, Trade Africa, the Millennium Challenge Corporation, and the Africa Growth and Opportunity Act will be in whether the U.S. private sector more fully capitalizes on what Africa has to offer. The United States will also need to recalibrate the tone of its messaging with African leadership on issues of governance and human rights, avoiding lectures and instead supporting domestic African constituencies for reform, which will ultimately be the more effective catalysts for change. The decrease in democracy and human rights funding for Africa in 2014 is not a good sign in this regard.

 

SCHAUS: Thanks to each of you for your time today. The United States is confronting challenges and opportunities across the globe and we will continue to rely on your expert analysis and practical advice to find solutions to these issues.

 

Поводы и предлоги для военных операций

На протяжении всей своей истории Пентагон «излучает» неприкрытую агрессию по отношению к остальному миру

Маркелл Бойцов

06.06.2014

Источник: http://nvo.ng.ru/wars/2014-06-06/14_reasons.html

В наше время военные операции вооруженных сил стран Запада проводятся под благовидными предлогами установления мира и принуждения к миру, борьбы с терроризмом и с распространением ОМУ, восстановления законности и предотвращения геноцида и т.п.

В «старое доброе время» все было значительно проще и откровеннее: западные «демократии» не стеснялись прямо называть цель проводимых ими военных операций. Вот, например, решение Верховного Совета Антанты от 28 ноября 1917 года об интервенции в Россию: «Союзники примут меры, чтобы установить для защиты своих интересов… действительный контроль над развитием русской внешней политики. В осуществлении этого контроля главную роль будут играть США и Япония, заключившие между собой специальное соглашение». И уже через несколько месяцев началась военная интервенция 14 государств против нашей страны. Американцы в мае 1918 года высадили десант в Мурманске, а в августе–сентябре – экспедиционный корпус во Владивостоке. Снабжая оружием всех, кто боролся против нашей страны, янки надеялись, что их корпус доберется до европейской части России. Но и применение химического оружия не спасло интервентов от краха авантюры. Казалось, преподанный Россией урок был усвоен в США, в Англии, Франции и Японии.

Однако не успела закончиться Вторая мировая война, как США тут же приступают к планированию военных операций против СССР. В 1949 году Комитет начальников штабов ВС США разработал план войны против СССР (Dropshot), предусматривавший разгром ВС главного противника после нескольких лет ведения военных действий с последующей оккупацией и расчленением СССР в интересах достижения мировой гегемонии Соединенных Штатов.

После победоносного завершения войны Пентагон намечал разделение территории бывшего СССР на несколько зон оккупации с более чем двумя десятками районов. В каждой зоне планировалось сформировать по одному авиационному соединению с 7–8 авиагруппами (авиакрыльями) в каждом. На просторах от Прибалтики до Дальнего Востока намечалось размещение 26 оккупационных дивизий (двух в Москве, по одной в других крупных городах, таких как Севастополь, Одесса, Новороссийск, Мурманск, Владивосток). В Черном море и на Балтике должны были выполнять полицейские функции по одной авианосной ударной группе (АУГ). В наше время этот запланированный конечный этап войны назвали бы «крупномасштабной операцией по стабилизации».

РУКОВОДСТВО К ДЕЙСТВИЯМ

В 1992 году Пентагон разработал проект руководящих указаний по оборонному планированию на 1994–1999 годы, в котором подчеркивалось: «США должны демонстрировать руководство, необходимое для установления и защиты нового мирового порядка, позволяющего убедить потенциальных соперников в том, что они не должны стремиться играть более активную роль или занять более агрессивную позицию для защиты своих законных интересов». Вот пример из разработанных в подтверждение этого документа «иллюстративных» сценариев возможных конфликтов. Пришедшее к власти «экспансионистское авторитарное правительство» РФ (это формулировка авторов указаний) при поддержке Белоруссии потребовало от Литвы, Латвии и Эстонии предоставления русским автономии. Через 6–8 месяцев возрастания напряженности 18 российских и 4 белорусские дивизии наносят удар вдоль польско-литовской границы. В течение 30 суток ОВС НАТО развертывают в прилегающих районах, в Польше и на Балтийском море 18 дивизий сухопутных войск (СВ), в том числе 7 армейских дивизий и 1 экспедиционную дивизию морской пехоты США, 6 американских АУГ, 66 эскадрилий тактической авиации, из них 45 американских, и обеспечивают поддержку операции четырьмя американскими эскадрильями тяжелых бомбардировщиков. После 90 суток военных действий силы США/НАТО, по мнению составителей указаний, празднуют победу.

На бумаге все планы казались выполнимыми, на практике, особенно в Корее и во Вьетнаме, все вышло иначе. Но прошлое постепенно забывается, и «вьетнамский синдром» перестал действовать с 80-х годов, когда США медленно, но верно стали возвращаться к военным акциям, а затем и к все более крупным военным операциям все дальше от континентальной части страны. В 1983 году была покорена Гренада, в 1986 году предпринята попытка уничтожения лидера Ливии, в 1989 году «восстановлен порядок» в Панаме, в 1991 году одержана победа над Ираком, в 1994-м готовилось вооруженное вторжение на Гаити, в 1999-м от Сербии отторгнуто Косово, в 2001-м свергнута власть талибов в Афганистане, в 2003-м свергнут режим партии БААС в Ираке, в 2011 году завершено отрешение от власти М. Каддафи в Ливии, а на 2013 год планировалось свержение руководства Сирии…

По крайней мере часть этих действий осуществлялась по шкале постепенного нарастания напряженности противостояния с использованием средств информационной борьбы, приемов экономического давления, с введением морского карантина, с ограниченным применением оружия для демонстрации решимости применить в дальнейшем военную силу в полном объеме. В последней декаде минувшего века начато регулярное установление запретных для враждебной страны полетных зон, пока ограниченное использование различных видов нелетального оружия, средств и способов киберборьбы, а в этом веке США приступили ко все возрастающему применению разведывательно-ударных БЛА и сил специальных операций.

ПО ПРИНЦИПУ ОБЪЕДИНЕННОСТИ

В последние 25–30 лет довольно четко проявилось разделение военных операций США и стран НАТО на два полярных вида.

К первому виду относятся операции объединенных командований (ОК) или объединенных оперативных формирований (ООФ) с участием компонентов от всех видов ВС, включая наземные силы (сухопутные войска и морскую пехоту), проводимые в наземном, воздушном и морском пространствах противостоящего государства. При этом общая численность ОК/ООФ достигает нескольких сот тысяч человек, а группировка авиации доводится до 2–4 тыс. летательных аппаратов (ЛА). Это, так сказать, классические военные операции. Такие операции провели США со своими союзниками против Ирака (в 1991 и 2003 годах).

Ко второму виду относятся операции ОК/ООФ, в которых боевые действия в наземном, воздушном и морском пространстве противостоящего государства ведут только силы и средства воздушного нападения (береговая и палубная авиация, ракетное оружие). Это, если прибегнуть к современной терминологии, «объединенные воздушно-морские сражения». Общая численность ООФ или привлекаемых к такой операции сил ОК не превышает 100 тыс. человек, а группировку авиации, усиленную стратегической авиацией США, представляют 250–1000 ЛА. Примером являются военные операции США/НАТО против Югославии в 1999 году и в Ливии в 2011 году, когда победа была достигнута без участия наземных сил союзников. Для нанесения поражения Югославии потребовалось 37 500 вылетов авиации (из них 37% на удар) для накрытия более 4000 целей с использованием за 78 суток 23 600 авиабомб, авиационных и корабельных ракет. Для свержения режима Каддафи пришлось за 227 суток выполнить свыше 28 тыс. вылетов авиации (из них около 37% на удар) и уничтожить более 5900 целей. Опыт военной операции против Югославии в какой-то степени подтвердил идеи итальянского генерала Дуэ, показав, что цели современной войны против небольших стран могут быть достигнуты союзниками с применением только сил и средств воздушного нападения.

ОСОБЕННОСТИ ПОДГОТОВКИ

Мероприятия по подготовке военной операции достаточно сложны и объемны. В американских ВС они подразделяются на несколько этапов. Сначала осуществляется разработка курса действий (course of action). В соответствии с указаниями гражданского военно-политического руководства (ВПР) страны председатель Комитета начальников штабов (КНШ) отдавал предварительное распоряжение (warning order), в котором он определял цель и задачи военной операции, предполагаемое время начала боевых действий (D-Day) и их продолжительность, правила применения военных сил (rules of engagement), предполагаемое время начала мобилизации (M-Day), время начала перебросок войск/сил, военной техники и других материальных средств из США в назначенные районы (C-Day), организацию управления, степень боевой готовности сил (DEFCON), уровень готовности выделенных к переброске сил и средств их переброски, выделяемые войска/силы для проведения военной операции объединенным командованием (ОК), а также используемые порты и право использования воздушного пространства для перебросок войск/сил.

В этом же распоряжении председатель КНШ требовал от командующего ОК разработать курс действий и представить свою оценку обстановки и расчеты по развертыванию сил. Одновременно с разработкой вариантов действий командующий ОК отрабатывал предварительный план операции, уточнял чрезвычайные планы, определял необходимые модули сил. На этапе выбора курса действий председатель КНШ отдавал приказ на начало планирования (planning order) по избранному курсу действий до принятия окончательного решения ВПР страны. В это время переброски войск/сил могли быть начаты только с разрешения министра обороны. На этапе планирования военной операции председатель КНШ, действуя на основе уже утвержденного ВПР курса действий и замысла операции, отдавал приказ (alert order) на повышение готовности выделяемых сил и проведение детализированного планирования военной операции. Командующий ОК с учетом уже имевшихся у него и реально выделявшихся ему войск/сил осуществлял детализированное планирование и представлял в КНШ приказ (OPORD) на проведение военной операции. Далее наступал период выполнения военной операции. В соответствии с директивой президента министр обороны и председатель КНШ подписывали приказ на выполнение операции (execute order), утверждая план командующего ОК и назначая точное время начала выполнения плана военной операции (D-Day, H-hour). Войска/силы ОК в назначенное время приступали к выполнению приказа командующего.

В далекие 80-е годы фигурировал такой сценарий подготовки США к всеобщей войне на фоне резкого и быстрого обострения напряженности обстановки в мире.

За 15–17 суток до начала всеобщей войны США приступали к стратегическому развертыванию своих ВС. С объявлением для всех ВС боевой готовности № 2 (DEFCON 2) и полной мобилизации в стране (M-Day) осуществлялся перевод ВС с мирного на военное положение. С объявлением для ВС дня «Ц» (C-Day) начиналось проведение стратегических перегруппировок войск/сил из США в передовые районы Европы и Азии, одновременно выполнялось оперативное развертывание войск/сил США на будущих театрах войны и на театрах военных действий (ТВД). Как это ни парадоксально, но на реальное развертывание войск/сил США для проведения крупномасштабной военной операции на удаленном ТВД требовалось больше времени, чем на теоретическое (по сценарию) стратегическое развертывание ВС страны для ведения всеобщей войны.

ОТРАБОТКА СЦЕНАРИЕВ

Как схема подготовки военной операции действует на учениях и на практике? На одной из командно-штабных игр в конце прошлого века отрабатывался такой сценарий событий в зоне Тихого океана. За три месяца до начала боевых действий ВС США получают стратегическое предупреждение (strategic warning) от ВПР о неизбежном их задействовании. Спустя некоторое время имеет место агрессия. СБ ООН предъявляет стране-агрессору требование вывести свои войска в срок до 50 суток. На этапе передислокации войск/сил в район боевого предназначения и обеспечения этого района ВС США создают ООФ, состоящее из компонентов всех видов ВС. За десять суток до истечения срока ультиматума СБ ООН командующий ООФ устанавливает в районе агрессии исключительную воздушную зону (запретную для полетов авиации агрессора) и вводит исключительную морскую зону (запретную для входа и выхода кораблей и судов агрессора и его союзников).

При отработке на командно-штабных учениях менее масштабных действий, например, операции по «эвакуации некомбатантов», приказ на подготовку (alert order) мог быть отдан за шесть суток до ее начала, на передислокацию войск/сил и оперативное развертывание в течение трех суток – за пять суток и на исполнение – за сутки до начала операции.

При подготовке войны против Ирака (операция проведена в январе–феврале 1991 года) приказ на усиление группировки Объединенного центрального командования (ОЦК) компонентами видов ВС США был отдан за 164 суток до начала военных действий, а приказ на двойное усиление группировки ОЦК с утверждением замысла операции и назначением предварительной даты начала войны отдан за 79 суток. Решение относительно окончательной даты и времени начала выполнения военной операции принято за 11 дней до избранной даты, а приказ на выполнение военной операции с 03.00 17 января 1991 года (по местному времени) был подписан министром обороны и председателем КНШ за 26–27 часов до ее начала. Примечательно, что резолюция СБ ООН на использование после 15 января для прекращения оккупации Кувейта всех необходимых средств была принята за 49 суток до начала операции, то есть спустя один месяц после принятия решения в США.

К разработке плана следующей крупномасштабной военной операции против Ирака в США приступили за 14 месяцев до ее начала. Информационная подготовка стартовала более чем за полгода, когда президент США призвал ГА ООН лишить Ирак оружия массового уничтожения. За 86 суток до начала военной операции министр обороны отдал приказ на последовательное усиление всех компонентов ОЦК. Когда переброски и оперативное развертывание сил США и союзников на Ближнем Востоке практически были завершены, президент США потребовал от руководителя Ирака покинуть страну в течение двух суток. Через два дня после предъявления ультиматума, 20 марта 2003 года, ВС США и их союзников официально начали военную операцию против Ирака.

Иногда подготовка операции осуществляется в весьма сжатые сроки. Так, например, решение на проведение военной операции против Афганистана в 2001 году было принято за 20 суток до ее начала, приказ на усиление группировки ОЦК отдан за 18 суток, а окончательное решение на проведение операции объявлено за 5 суток до ее начала.

ПО ЕДИНЫМ СТАНДАРТАМ

Подготовка военной операции ОВС НАТО ранее в общих чертах соответствовала американскому стандарту с той разницей, что приходилось согласовывать состав привлекавшихся к ней сил и средств стран-участниц и действовать в условиях единогласия на высшем уровне. Руководящие органы блока (Совет НАТО и Военный комитет НАТО) определяли цели, масштаб и замысел операции и издавали соответствующие директивы. Общее планирование операции осуществлял верховный главнокомандующий (ВГК) ОВС НАТО, детализированное – командующий ОК или ООФ. После получения директивы на задействование сил (force activation directive) ВГК предупреждал командование национальных ВС о предстоящем задействовании сил (activation warning) и одновременно сообщал предварительный перечень потребных ему сил и возможностей. Затем он направлял командованию национальных ВС запрос на выделение для НАТО необходимых конкретных сил и подготовку их к передислокации (activation request), завершал разработку детального плана передислокации и представлял руководящим органам блока план операции ОК/ООФ. Примечательно, что часть выделяемых сил могла начать передислокацию после получения предупреждения или запроса ВГК.

Руководящие органы блока после утверждения плана операции и правил применения военной силы направляли ВГК директиву на исполнение плана (execution directive). ВГК отдавал приказ на задействование сил (activation order) с объявлением состава сил, даты вступления в действие плана передислокации, порядка передачи сил из национального подчинения под оперативное управление НАТО. После этого уже все выделенные силы приступали к передислокации в назначенные районы сосредоточения, где поступали в подчинение командующему ОК/ООФ НАТО и под его управлением осуществляли оперативное развертывание. В дальнейшем ВГК доводил до ОК/ООФ правила применения военной силы (ROE implementation) и объявлял время начала боевых действий (execution date). В свою очередь, командующий ОК/ООФ отдавал приказ на выполнение плана операции.

Порядок организации и проведения крупномасштабной военной операции НАТО периодически отрабатывался на командно-штабных учениях и на других мероприятиях оперативной подготовки НАТО. В качестве примера приведем краткое содержание условных действий блока в конце прошлого века на одном из учебных мероприятий по сценарию «кризис на полуострове».

СБ ООН предъявляет агрессору ультиматум с требованием вывести войска с оккупированной им территории в срок до 60 суток. Под эгидой НАТО создается многонациональное экспедиционное ООФ в составе до 8 дивизий СВ, более 20 эскадрилий ВВС, 2 авианосных ударных и 2 авианосных противолодочных групп, 1 амфибийно-десантного соединения, 4 групп ПЛ, а костяком ООФ становится контингент НАТО численностью в 200 тыс. человек. Первый этап подготовки операции, включая цикл планирования (с завершением разработки и рассылки проекта плана операции) и перевод выделенных сил в трехсуточную готовность к началу передислокации, занимает около 24 суток. Этап развертывания и устрашения (на нем предусматривалась отработка установления эмбарго для противника и защита своих морских коммуникаций) длится около 36 суток.

Почему на учебных мероприятиях ОВС НАТО считалось, что СБ ООН дает агрессору 60 суток на вывод его войск/сил с захваченной территории? Это объясняется возможностями НАТО по времени для приведения выделяемых сил в готовность и для переброски их на соответствующий театр военных действий. Например, имелись силы первоочередного развертывания НАТО (NATO response force) численностью в 25 тыс. человек. Половина этих сил приводилась в готовность к переброске за 2–30 суток, а другая – за 10–60 суток. В сухопутных войсках евро-азиатских стран НАТО предусмотрено иметь девять армейских корпусов быстрого развертывания с номинальной численностью личного состава в каждом до 100 тыс. человек (срок формирования корпуса – 60–90 суток).

Сроки приведения в готовность и переброски в удаленные районы выделяемых в ООФ НАТО компонентов ВМС и особенно ВВС значительно меньше, чем у СВ, что в целом, видимо, и определяет для ООФ НАТО способность приступить к осуществлению военной операции через 60 суток после получения мандата СБ ООН или Совета НАТО. Это же верно и в отношении американцев. Например, в 1990 году через неделю после захвата Ираком Кувейта в зоне ОЦК были две, а спустя три недели – уже четыре АУГ ВМС США. К исходу седьмого дня кризисной обстановки группировка ВВС США была усилена первым авиакрылом тактической авиации и в дальнейшем продолжала наращиваться. Через 18 суток после агрессии Ирака в зоне ОЦК уже была в полной боевой готовности 7-я экспедиционная бригада морской пехоты (переброшенный по воздуху из США ее личный состав в количестве 18 тыс. человек получил с судов заблаговременно складированную военную технику), а спустя 52 суток с начала агрессии полностью боеготовой стала и 24-я пехотная дивизия СВ (личный состав в количестве 17 400 человек доставлен из США по воздуху, военная техника и другие материальные средства переброшены транспортными судами). В 2003 году на переброску из США в зону ОЦК (личный состав – воздухом, техника – морем) потребовалось с момента объявления приказа 35 суток для 82-й воздушно-десантной дивизии, 37 суток для 101-й воздушно-штурмовой дивизии, более 70 суток для 4-й пехотной дивизии США и более 75 суток для переброски из ФРГ 1-й бронетанковой дивизии Великобритании. 3-ю пехотную дивизию США, личный состав которой после переброски по воздуху принимал военную технику, складированную в Кувейте, Катаре и на судах, развернули за 35 суток.

Несомненно, что сроки подготовки операций и состав привлекаемых для их проведения сил в реальности и на учебных мероприятиях меняются в зависимости от реально складывающейся или задаваемой учебной обстановки. Например, различны как сроки подготовки военной операции США/НАТО против Югославии в 1998–1999 годах и против Ливии в 2011 году, так и состав привлекавшихся сил в операциях США и их союзников против Ирака в 1991 и 2003 годах.

ВСЕСТОРОННЕЕ ОБЕСПЕЧЕНИЕ

И ПЕРЕБРОСКА СИЛ

При подготовке военной операции страны Запада тщательно планируют не только боевое, тыловое, техническое и специальное обеспечение. Все большее значение приобретает способность осуществлять наступательные информационные операции (психологическую борьбу, РЭБ, дезинформацию, действия в компьютерных сетях) для создания хаоса в противостоящей стране и в ее ВС. Осуществляется настройка общественного мнения стран Запада на борьбу «сил добра против сил зла» и подстрекательство населения «плохого» противостоящего государства к антиправительственным выступлениям и формированию в этом государстве «пятой колонны».

Силы и средства РЭБ готовятся к ослеплению и оглушению противника электронными и огневыми средствами – подавлению или уничтожению РЛС, узлов связи, радио- и телевизионных центров и других подобных объектов. Готовится внедрение в связные, радиовещательные и телевизионные каналы противника своих средств для передачи дезинформации. Планируется ввести в действие более двух десятков отрядов национальной и боевой кибернетической поддержки, которые еще до начала военной операции призваны продемонстрировать противнику угрозу последствий в случае эскалации им напряженности, а в ходе операции – нейтрализовать работу объектов сетевой инфраструктуры, использование заложенной в компьютерах информации, функционирование органов управления ВПР и органов управления войсками/силами и оружием противника.

Намечается еще до начала боевых действий заброска на территорию противника более 600 разведывательно-диверсионных отрядов, призванных с началом операции нейтрализовать значимые военные и гражданские объекты.

Если раньше в основе подготовки операции лежало тыловое обеспечение, то теперь многое строится на трех китах – тыловом, разведывательном и связном обеспечении. Два примера.

В 1990–1991 годах против Ирака союзники сосредоточили в зоне ОЦК до 750 тыс. военнослужащих со штатной техникой и запасами расходных материальных средств на 45–60 суток ведения боевых действий. За время подготовки и проведения операции более 400 американских больших военных и гражданских транспортных самолетов перебросили в зону ОЦК свыше 500 тыс. человек и полмиллиона тонн грузов, а 300 военных и зафрахтованных американцами судов доставили около 3 млн тонн сухих грузов (и это без учета доставленных в зону ОЦК на танкерах всех видов горючего). Так было организовано транспортное обеспечение, переброски личного состава, подвоз и накопление материальных средств. В 2003 году в зоне ОЦК для обеспечения проведения аналогичной операции против Ирака союзниками было сосредоточено 118 разведывательных пилотируемых и беспилотных ЛА и 46 самолетов ДРЛОиУ. При этом для ведения разведки, поддержания связи, осуществления навигационного и других видов обеспечения использовались 50 космических аппаратов. Это пример подготовки боевого, технического и специального обеспечения.

Планирование организации перебросок личного состава и военной техники ведется в соответствии с курсом действий, определяющим порядок и последовательность ввода в сражение компонентов видов ВС, родов войск/сил видов ВС. Например, в 2003 году в течение 48 часов против Ирака были задействованы сначала силы специальных операций, на следующие сутки начали наступление сухопутные войска и морская пехота, еще через сутки к проведению воздушного наступления подключились ВВС и ВМС союзников. В 1991 году наземные силы коалиции участвовали в полуторамесячной операции против Ирака лишь в ее последние четверо суток, завершая усилия ВВС и ВМС союзников. Отсюда в 90-е годы получила популярность идея «формирования боевого пространства» – создание в течение полутора или нескольких недель благоприятной обстановки для предстоящего проведения решающего наступления наземных сил. Этап формирования боевого пространства включал завоевание господства на море и превосходства в воздухе, проведение морской десантной операции, ведение ограниченных боевых действий на суше наземными силами, оказание непосредственной авиационной поддержки морской пехоте и сухопутным войскам, изоляцию районов боевых действий, уничтожение ОМУ, ракетного оружия, выполнение блокадных действий и наступательных минных постановок. В наши дни идея формирования боевого пространства получила развитие концепцией совместного оперативного доступа.

Очевидно, что революция в военном деле повлияла на подготовку военной операции, повысив степень осведомленности по обстановке, сократив сроки принятия решения на проведение операции и длительность процесса планирования операции с проведением многочисленных расчетов. Но этот выигрыш во времени пока не сопровождается резким ускорением сроков перевода войск/сил в готовность и сроков их перемещения в пространстве. Отсутствие такого резкого ускорения у стран Запада определяет реально существующие сроки переброски в удаленные районы предназначения крупных контингентов войск/сил и соответствующих материальных средств и необходимость для США иметь близ потенциальных очагов напряженности как заблаговременно развернутый наряд войск/сил, так и заблаговременно заскладированный запас материальных средств на суше и на судах в море для перебрасываемых авиацией военных контингентов.

При подготовке региональных военных операций столь же очевидна важность скорейшего сосредоточения в удаленных районах предназначения сил и средств воздушного нападения и сил специальных операций США/НАТО. Фактором стратегического и регионального сдерживания устрашением на этапе приготовления крупномасштабной военной операции становится угроза и искусство осуществления тех наступательных киберопераций демонстративного и предупредительного характера, которые не требуют сколько-нибудь длительного времени на подготовку.

Тяжелое бремя Америки

Почему США не победили и не победят ни в одной войне

Василий Микрюков

16.01.2015

Источник: http://nvo.ng.ru/forces/2015-01-16/1_usa.html

После окончания Второй мировой войны Соединенные Штаты развязали десятки войн и вооруженных конфликтов. Однако во всех случаях Вашингтон так и не добился окончательной победы. Как говорят эксперты, американская армия одержала много побед в сражениях, но не выиграла ни одной войны. Постараемся разобраться, чем это обусловлено.

НЕОПРАВДАВШАЯСЯ СТАВКА НА ЯДЕРНЫЙ УДАР

С появлением ядерного оружия США стали делать ставку в войне на ядерный удар. Уже к концу 1945 года был принят разработанный Дуайтом Эйзенхауэром план атомной бомбардировки 17 крупнейших городов Советского Союза – «Тоталити», а в июне 1946 года Комитет начальников штабов ВС США подготовил план «Пинчер» – удар полусотней ядерных бомб по 20 жизненно важным центрам СССР.

С конца 1948 года действовал оперативный план ядерной войны против СССР под названием «Чариотер», согласно которому в первый период войны (30 дней) намечалось сбросить 133 атомные бомбы на 70 советских городов. В последующие за этим два года войны предполагалось сбросить еще 200 атомных бомб и 250 тыс. обычных бомб.

С конца 1949 года началась разработка плана «Дропшот», в соответствии с которым предполагалось сбросить 300 атомных бомб на 100 советских городов, из них 25 – на Москву, 22 – на Ленинград, 10 – на Свердловск, 8 – на Киев, 5 – на Днепропетровск, 2 – на Львов и т.д. В США подсчитали, что в результате такого атомного удара с последующим применением обычных бомб погибнет около 60 млн граждан СССР, а всего с учетом дальнейших боевых действий – более 100 млн советских граждан.

Причем единственным условием реализации плана «Дропшот» было накопление Соединенными Штатами определенного количества ядерных бомб и другого вооружения.

И лишь появление в СССР ядерного оружия сорвало выполнение этих и последующих планов США по уничтожению СССР в ядерной войне. Третья мировая война была предотвращена, спасены от гибели миллионы человеческих жизней, да и вся планета в целом.

Однако США продолжили разработку планов по нанесению ядерных ударов по СССР. Так, провозгласив политику «с позиции силы» и исходя из предположения о превосходстве над Советским Союзом в ядерном оружии и средствах его доставки, Вашингтон в 1953 году принял так называемую стратегию «массированного возмездия», предусматривавшую подготовку и ведение против СССР всеобщей ядерной войны. В 1961 году в связи с увеличением ядерного потенциала СССР и сложившимся примерно равным соотношением сил США были вынуждены перейти к стратегии «гибкого реагирования». Согласно этой стратегии признавалась возможность ведения не только всеобщей ядерной войны, но и ограниченной войны с применением и без применения ядерного оружия. В 1971 году в США была провозглашена стратегия «реалистического сдерживания» («реалистического устрашения»), сохранившая в своей основе принципиальные положения прежней стратегии, но придавшая ей большую активность и гибкость в наращивании и использовании военной мощи США и их союзников.

В современных условиях угроза возникновения мировой ядерной войны существенно снизилась. Тем не менее в США серьезно прорабатывались вопросы применения ядерного оружия в целом ряде военных конфликтов. Так, при планировании операции «Буря в пустыне» (1991) командующий объединенными силами на Ближнем Востоке американский генерал Норман Шварцкопф запрашивал санкцию на подрыв ядерного устройства над Ираком с целью вывода из строя электронного оборудования противника. При планировании операции «Благородное возмездие» (2001) в США основательно прорабатывалась возможность использования тактического ядерного оружия для уничтожения места предполагаемого укрытия лидера мусульманских террористов Усама Бен Ладена.

Продолжается разработка планов по нанесению ядерных ударов и по России. С целью безнаказанного нанесения ядерных ударов по России наращивается группировка военных спутников в космосе, развертываются системы ПРО в Европе, совершенствуются средства доставки ядерных зарядов.

Однако все эти усилия США обречены на провал, поскольку у России есть свои собственные, современные и мощные стратегические ядерные силы. А по оценкам ряда американских политиков, даже одна ракета с ядерным боеприпасом, упавшая на территорию США, является для них неприемлемым ущербом. В свое время глава СССР Никита Сергеевич Хрущев на заявление президента США Джона Кеннеди: «У нас достаточно ракет, чтобы тридцать раз уничтожить вас», ответил: «У нас хватит только для одного раза, но нам этого достаточно».

Поэтому США могут наращивать свои ядерные силы столько, сколько смогут, но от возмездия в случае развязывания ими ядерной войны не уйти. «Для тех, кто полагает, что Россия по причине бессчетного числа проблем, ее осаждающих, может быть списана как великая держава, нужно напомнить малоприятную, но бесспорную истину: Россия остается единственной страной на земном шаре, которая способна уничтожить Америку», – предупреждал экс-президент США Ричард Никсон.

ЗАДАЧА – ОБМАНУТЬ ВЕСЬ МИР

Во всех войнах и локальных конфликтах, в которых участвовали США, свое предпочтение они отдавали прежде всего политическим акциям.

Анализируя использование информационно-психологического оружия по опыту войны в Персидском заливе (1991), генерал армии Андрей Николаев обращает внимание на манипулирование общественным мнением. «Не вдруг, – пишет он, – а целенаправленно и управляемо в мировом общественном мнении подымается волна недовольства и неприятия действиями «агрессора». Затем общественное мнение последовательно склоняется к решению о необходимости ввести экономические и политические санкции (если какая-то страна не поддерживало его – она как бы автоматически становилась союзником агрессора). Далее раскручивается общественно-психологическая атмосфера, культивирующая и поощряющая решительные и энергичные меры по наказанию агрессора.

После этого долго и мучительно открыто обсуждаются технические, в том числе и военные, меры по обузданию агрессора. Назначаются и многократно переносятся сроки нанесения ударов. И когда общественное мнение, достаточно измотанное неопределенностью и уставшее от всеобщего психологического напряжения, доходит до кондиции, неожиданно следуют удары под облегченные, а зачастую и радостные вздохи обывателей».

Наряду с этим визитной карточкой США стали лицемерие и ханжество. Например, перед вторжением в Ирак в 2003 году госсекретарь США Колин Пауэлл на заседании Совета Безопасности ООН продемонстрировал пробирку, якобы содержащую ложку спор сибирской язвы. При этом он заявил, что в Ираке могло быть произведено до 25 тыс. литров отравляющего вещества – это многие десятки тысяч подобных пробирок. Через полгода после его выступления Багдад подвергся бомбардировкам. Споры язвы, как, впрочем, и зачатки какого-либо другого оружия массового поражения, в Ираке так и не нашли, а Пауэлл потом всего-навсего извинился, сказав, что его «ввели в заблуждение».

Особо следует отметить, что Вашингтон старается вести боевые действия силами местных жителей, так называемых мятежников, и вооруженными формированиями (бандитами) из других стран. В стране, где царит неугодный США политический режим, силами агентов влияния и спецслужб разжигаются этнические, религиозные и социальные розни. В результате серии четко продуманных провокаций в стране вспыхивает гражданская война, в которой США встают на сторону повстанцев, борющихся с законной властью. Со стороны США мятежникам оказывается финансовая помощь, осуществляется поставка военной техники, вооружения и боеприпасов, проводится обучение приемам и правилам ведения войны с правительственными войсками, осуществляется заброс спецподразделений для ведения подрывных действий внутри страны.

Одновременно с этим США предпринимают попытки политического решения проблемы. В Совет Безопасности ООН вносятся резолюции, осуждающие правящий режим и оправдывающие действия мятежников. Американские дипломаты добиваются запрета на использование воздушного пространства самолетами правительственных ВВС, ввода эмбарго на поставку вооружения и военной техники правящему режиму, замораживания его счетов в зарубежных банках. Затем лоббируется резолюция на ввод натовских войск для «защиты мирного населения». Эти сценарии опробовались США в гражданских войнах в Ливии и Сирии.

Однако, как утверждал 16-й президент США Авраам Линкольн: «Можно обманывать часть народа все время. Можно обманывать весь народ некоторое время. Но нельзя все время обманывать весь народ». Поэтому внешнеполитическая подготовка США начинает давать сбои. Со временем, как представляется, процесс недоверия к действиям США в отношении других стран будет нарастать, и Вашингтон рискует лишиться общественной поддержки в своей внешнеполитической деятельности большинства стран мира.

НИЗКИЙ УРОВЕНЬ РАЗВИТИЯ ВОЕННОЙ НАУКИ

Одним из самых слабых мест военной стратегии Пентагона остается военная наука. Примечательно, но факт – среди классиков военной науки очень мало американских имен.

Одним из наиболее известных американских теоретиков военного дела считается контр-адмирал Альфред Мэхэн, который в конце XIX века совместно с английским вице-адмиралом Филипом Коломбом создал так называемую теорию морской силы, в соответствии с которой морским силам принадлежит решающая роль в вооруженной борьбе, а завоевание господства на море – главное условие победы в войне. Однако у этой теории есть целый ряд недостатков и ограничений.

В начале 90-х годов прошлого века американский полковник Джон Бойд разработал теорию (цикл) НОРД (Наблюдение – Ориентация – Решение – Действие). Дж. Бойд считал, что для достижения победы в военном конфликте нужно опережать противника в скорости цикла НОРД и уметь действовать внутри его цикла. Однако цикл НОРД больше применим к тактике и оперативному искусству, а не к стратегии.

В настоящее время в США активно разрабатывается и внедряется концепция «сетецентрической войны», авторами которой являются вице-адмирал ВМС США Артур Себровски, научный сотрудник Пентагона Джон Гарстка и адмирал ВМС США Джей Джонсон. В ее основе – увеличение суммарной боевой мощи воинских формирований путем соединения их в единую сеть, для которой характерны две основных характеристики: быстрота управления и самосинхронизация.

Однако анализ концепции сетецентрической войны позволяет рассматривать ее как новый способ организации управления войсками и оружием, как инструмент повышения боевых возможностей разнородных сил и средств. Поэтому говорить о сетецентрической войне как о новой парадигме вооруженной борьбы с точки зрения военной науки недостаточно корректно.

Анализ боевых действий, которые вели США в течение последних 15 лет, показывает, что концепция сетецентрической войны хороша в военных конфликтах малой и средней интенсивности против заведомо слабого противника, не имеющего на вооружении современных средств разведки, в первую очередь, спутниковых, мощных средств поражения, в том числе и ВТО большой дальности, а также современных средств автоматизации управления и связи.

Поэтому неизвестно, как себя поведет эта концепция при столкновении сильных армий, имеющих богатый исторический опыт крупных войн и кровопролитных сражений, обладающих системами космической разведки, радиоэлектронного подавления, высокоточным оружием, в том числе и дальнего действия, а также разнообразными боевыми платформами – танками, самолетами, кораблями различного класса, зенитными ракетными комплексами и др.

Тем не менее, несмотря на критику, американским военным руководством активно вводится положение о том, что будущие войны будут, как правило, сетецентрическими и бесконтактными с использованием в основном высокоточного оружия. Цель такой политики состоит в том, чтобы внушить всему миру мысли об отказе и бессмысленности военной конкуренции с США.

Но если мы зададимся вопросом: «А, собственно, почему война в будущем должна быть именно такой?» и в качестве «асимметричного ответа» США будем готовить контактную войну с применением всего арсенала средств направленного воздействия, которым можем обладать, то и характер такой будущей войны будет уже другой и ее финал непредсказуем!

Тот факт, что среди американского военного истеблишмента достаточно сильна вера в то, что технологии, в особенности информационные, позволят использующей их стороне более эффективно решать проблему уменьшения или полного исключения «тумана войны», говорит о незрелости военной теории в США, что также сказывается на результатах их военных действий.

НЕОБХОДИМЫЕ УСЛОВИЯ ВОЕННЫХ УСПЕХОВ США

Проведенный генерал-майором Александром Владимировым анализ причин и обстоятельств военных побед США в сражениях конца XX и начала XXI века показал, что военные успехи США «ковались» в «особых» условиях: полное и подавляющее всестороннее превосходство над противником; в войне против противника, не способного оказать серьезного военного сопротивления (в отсутствии адекватного военного сопротивления); против уже значительно ослабленного противника или против «расколотого государства; в случае, если военные действия развязывались только по инициативе США – в результате они владели стратегической инициативой от начала до конца операции (по крайней мере, ее войсковой фазы); после длительного подготовительного периода, в ходе которого США планомерно готовили удар, и никто им не мешал; все свои войсковые операции США осуществляли с заранее подготовленных плацдармов (баз), созданных в непосредственной близости от государственных границ объекта своей агрессии; войсковые операции начинались и проходили после систематического (массированного) уничтожения военной и гражданской инфраструктуры, обеспечения полного господства в воздухе и в информационной сфере, уничтожения систем стратегического управления войсками и государством; боевые действия велись в условиях отсутствия массовых потерь своего военного контингента и боевой техники на всех этапах подготовки и проведения операции, а также практически вне непосредственного боевого соприкосновения с основными сухопутными группировками войск противника; окончательные результаты – решение задач захвата государства противника и удержания власти над ним – достигались США коалиционно и с помощью заранее подготовленной ими внутренней пятой колонны; в ходе боевых действий всегда считалось, что была обеспечена практическая неуязвимость национальной территории, основных группировок ударных сил и систем стратегического и оперативного управления; вся система управления США (а военного даже на тактическом уровне) жестко привязана к возможностям ее космической (спутниковой) компоненты; широко применялся абсолютно новый стратегический «фирменный» американский прием, оказавшийся достаточно эффективным, – «скупка на корню» политического и военного истеблишмента страны (реципиента) – жертвы агрессии.

На основе проведенного анализа генерал Владимиров делает заключение о том, что «…совсем неизвестно, какими были бы (или могут быть) результаты стратегических действий США при нарушении не только всех, но и хотя бы одной из этих констант-условий успешности их стратегической военной активности. Нам представляется, что по-иному американцы воевать уже не умеют, к другой войне – не готовы, и именно в этом (наверное, правильнее было бы сказать – и в этом тоже) содержится фактор их стратегической уязвимости».

ФАКТОРЫ СТРАТЕГИЧЕСКОЙ УЯЗВИМОСТИ США

В настоящее время успешность боевых действий всех видов ВС США в огромной степени зависит от надежности взаимосвязанных компьютерных систем и систем передачи данных, которые хранят, обрабатывают и передают разнообразную информацию с использованием программных и аппаратных средств. Это предопределяет стратегическую уязвимость США в современной войне.

Не секрет, что в современной крупномасштабной войне в первую очередь будут предприняты кибератаки на компьютерные системы и серверы командных пунктов управления, государственных учреждений, финансовых и деловых центров. Помимо этого предполагается использовать специальные устройства, которые при взрыве создают мощный электромагнитный импульс, или биологические средства наподобие особых видов микробов, способных уничтожать электронные схемы и изолирующие материалы в компьютерах.

Масштаб американского военного использования компьютерных систем и систем передачи данных обширный. Есть 15 000 сетей Министерства обороны с семью миллионами устройств (4000 установок в 88 странах). Эти системы просматриваются и исследуются миллионами потенциальных агрессоров каждый день. Между октябрем 2008-го и апрелем 2009 года Пентагон официально потратил свыше 100 млн долл. на восстановление повреждений, вызванных кибератаками. Фактически эти расходы значительно выше.

Наступательное действие в кибервойне легче, быстрее и дешевле, чем защитное. Так, ежегодный оборонный бюджет США составляет приблизительно 700 млрд долл. Но, согласно одному американскому кибераналитику безопасности, для того, чтобы подготовить кибератаку, которая выведет из строя компьютеры и парализует Соединенные Штаты, потребовалось бы два года и менее 600 человек, а стоило бы это меньше чем 50 млн долл. в год.

Следует добавить, что, помимо компьютерных систем ВС, США в огромной степени зависят от космической связи, наведения, ориентирования, что также предопределяет их уязвимость, так как этот космический компонент может быть нейтрализован путем создания соответствующих помех.

ЧЕМ БОЛЬШЕ УДОБСТВ, ТЕМ МЕНЬШЕ ХРАБРОСТИ

За исключением гражданской войны 1861–1865 годов между северными и южными штатами, на территории США не велись военные действия. Это обусловило отсутствие у американского народа способности терпеть длительную нужду и лишения, вызванные войной, мириться с ограничениями в правах и свободах, неизбежными жертвами во время военных действий и т.п. Это сказалось и на американской армии, стремящейся вести войну на расстоянии, малой кровью и желательно чужими руками.

Вот как описывает действия американских войск во время войны в Ираке в 2003 году генерал армии Махмут Гареев: «…американские войска, имея целью стремительно прорваться к Багдаду и к другим важнейшим центрам страны, стремились избегать крупных боевых столкновений с иракскими частями, штурма крупных населенных пунктов, обходили очаги сопротивления. Оборонявшийся противник блокировался, немедленно вызывался огонь артиллерии, наносились удары вертолетами и самолетами тактической авиации. Лишь после полного поражения сил и средств противоборствующей стороны производилось дальнейшее продвижение войск, осуществлялась «зачистка» и занятие территории».

Сегодня американская армия имеет огромное технологическое превосходство, у нее хорошо отлаженная система управления, базирующая по многим элементам на космические средства. Но, как известно, военная мощь вооруженных сил слагается из двух составляющих – материальной и духовной. И если со стороны вооружения и военной техники у армии США все в порядке, то духовная составляющая их войск находится на самом низком уровне. США никогда не умели воевать на пределе человеческих сил и возможностей.

Военные действия, которые в последнее время вели США в Югославии, Ираке и Афганистане, показали, что американские войска предпочитают вести бесконтактную войну с использованием авиации, крылатых ракет, дальнобойной артиллерии. Любое же серьезное противоборство, оказанное армии США, вызывает в ней страх и панику. Например, потери нескольких спецназовцев в Сомали оказались достаточными, что свернуть «миротворческую деятельность» в этой стране. А возобновление в 2008 году патрулирования российских самолетов у границы США вызвало реальные опасения у администрации Белого дома.

«Привычка к бесконтактной войне «на кнопках» и упование исключительно на свое подавляющее технологическое превосходство действуют развращающее на всю Америку, – утверждает генерал-майор Владимиров. – Это развращает политиков США, которые не понимают, что любые «виртуальные» войны или «войны – удары – спецоперации» есть дело, может быть, внешне и телевизионно-эффектное, и красивое, но, в конечном счете, не эффективное, так как их довольно быстро обнаруживаемая изначальная порочность никогда не дает ожидаемого результата в долгосрочном плане и, наоборот, в конечном счете ухудшает ситуацию, в том числе и для самих США.

Это развращает американских военных, так как отучает их от необходимого на войне чувства непосредственной опасности; порождает в них уверенность, что можно воевать «не напрягаясь» и без потерь; делает их неспособными к долговременной боевой работе непосредственно на поле военных действий.

Это развращает и сам североамериканский суперэтнос (снижая его этническую толерантность, провоцируя в нем цивилизационные противоречия и нанося ущерб общему иммунитету нации к возможным и неизбежным трудностям собственного бытия). Ставка на неуязвимость собственной безопасности делает этнос рыхлым, не способным к мобилизации, длительным напряжениям и национальным усилиям, а в конечном итоге – нежизнеспособным».

ВОЙНЫ ВЕДУТСЯ НАРОДАМИ

В войнах локального и тем более большего масштаба невозможно обойтись лишь силами кадровых, профессиональных армий мирного времени и неизбежно потребуется мобилизация всех сил и средств государства. Поэтому положение о том, что «войны ведутся народами», не теряет своего значения и в современном мире.

Принятая же в Соединенных Штатах контрактная система комплектования ВС привела к тому, что американские граждане полностью утратили моральные мотивы добровольного служения своему Отечеству. Защита Отечества перестала быть обязанностью каждого гражданина. Задача обороны страны возложена не на все общество, не народ в целом, а на наемников, у которых основным мотивом службы является финансовый вопрос, а не защита Отечества.

Вообще наемные армии никогда хорошо не воевали. Они могут неплохо выполнять задачи в кратковременных локальных войнах против слабого противника, но не выдерживают испытания в крупномасштабной войне, сопряженной с большими потерями и длительными лишениями. Поэтому еще в начале 80-х годов экс-президент США Никсон говорил о том, что «совершил большую ошибку, когда отменил призыв».

В крупномасштабной войне профессиональной армии мирного времени может хватить не более чем на две-три недели. В дальнейшем она должна постоянно подпитываться за счет отмобилизования новых войск. Даже во время кратковременной войны в районе Персидского залива в 1991 году США были вынуждены призвать из запаса более 100 тыс. человек. Нетрудно представить себе, что будет при более крупных военных испытаниях.

Быстрые победы в Ираке, по мнению американского военного специалиста, профессора Л. Фридмана, ничего не означают – история неоднократно доказывала, что разбить армию противника значительно проще, чем удержать захваченную территорию. Послевоенное развитие событий в Ираке, сопровождающееся почти ежедневной гибелью американских солдат, как раз и свидетельствует об этом. История в который раз преподает урок, что военный успех, военная победа вовсе не равнозначны политической победе. Вооруженные силы могут обеспечить достижение военного успеха, но политическую стабильность в завоеванном (освобожденном, занятом, оккупированном) регионе или государстве они обеспечить не способны.

Народ победить нельзя. Его можно либо уничтожить, либо загнать в резервации, либо выселить с оккупированной территории. Ни один народ не примирится с тем, что на его территории хозяйничают иностранцы, указывают ему, как жить, во что верить, как себя вести.

Поэтому с прекращением военных действий и заключением мирных соглашений война, как правило, не прекращается. Мир – это не что иное как продолжение войны другими средствами и подготовка к новым военным столкновениям.

«В конечном счете, чрезвычайно важно помнить, что настоящая сила страны – не в ее вооруженных силах, не в ее золотых и долларовых резервах. Она в национальном характере, в ее народе», – утверждал известный британский военачальник, фельдмаршал Бернард Монтгомери. И с этим нельзя не согласиться.

Демократия через силу

Стратегия национальной безопасности США как идея глобального… разрушения

Сергей Чварков, Илья Костунов, Александр Сержантов

17.04.2015

Источник: http://nvo.ng.ru/gpolit/2015-04-17/1_democracy.html

В феврале текущего года в США и всему мировому сообществу была представлена новая американская Стратегия национальной безопасности – программный документ, в котором отражены взгляды военно-политического руководства государства на деятельность страны в интересах обеспечения национальных интересов Соединенных Штатов Америки в современных условиях и на ближайшую перспективу. Документ получился, с одной стороны, амбициозный, а с другой – неоднозначный.

Амбициозный, потому что начинается словами президента США Барака Обамы: «…на всех направлениях деятельности США должны лидировать с позиции силы». Амбициозный, потому что, США «будут защищать свои национальные интересы и обеспечивать прочное и устойчивое лидерство в мире». При этом декларируется приветствие появлению новых «центров силы», но тут же говорится о решимости и готовности к сдерживанию, «а если потребуется, к разгрому потенциальных противников».

Неоднозначный, потому что вопросов к этому документу возникает гораздо больше, чем существует на них ответов, поскольку трансформация взглядов военно-политического руководства США поразительная. По мнению авторов, в истории до сих пор был только один программный документ, так открыто и бесцеремонно выдвигающий аналогичные амбициозные цели на основе исключительного превосходства одной нации над всеми. Это «Mein Kampf» Адольфа Гитлера.

СМЕНА МЫШЛЕНИЯ

В предыдущей Стратегии национальной безопасности Вашингтон декларировал проведение активной политики по противодействию деятельности транснациональных террористических сетей, «государств-изгоев» и стран-агрессоров, которые обладают или стремятся к приобретению оружия массового поражения (ОМП), обычных вооружений повышенной мощности и других асимметричных средств. Кроме того, акцентировалась необходимость углубления связей с союзниками, партнерами и друзьями, что способствует наращиванию усилий для борьбы с террористическими организациями в глобальном масштабе и созданию условий нетерпимости по отношению к терроризму и враждебным мировому сообществу режимам. И вдруг  такая перемена… Впрочем, обо всем по порядку.

Развитие современного мира идет по пути интеграции государств в различные союзы, сообщества, клубы по интересам. Аналогично выстроен процесс в экономике, где государства, различные бизнес-структуры также стремятся к интеграции при решении сложных наукоемких и финансово затратных проектов и задач. Так же происходит и в военной области, где наряду с существованием старых военных блоков и союзов появляются новые, в основном ориентированные на решение оборонительных задач и задач обеспечения национальной безопасности.

На первый взгляд США, декларируя свою ориентацию на переход к более стабильному миру и процветанию, все-таки прилагают немыслимые усилия для того, чтобы этот «мир» в своем стремлении к процветанию обеспечивал «наступательное американское лидерство».

Как тут не вспомнить некоторые исторические факты.

НАЖИТЬСЯ НА ГОРЕ ЛЮДСКОМ

Совсем недавно весь мир отмечал столетие начала Первой мировой войны, войны, которая унесла миллионы жизней, войны, которая перекроила государственное мироустройство на планете, войны, которая стала предвестником революции в России. Ни одно государство, принимавшее участие в этой страшной бойне, не может сказать о позитивных для себя результатах. Ни одно. За исключением Соединенных Штатов Америки, которые вступили в войну фактически на завершающем этапе государством среднего уровня, а завершили войну с наименьшим из всех государств коалиции ущербом, но с наибольшей прибылью. Большую часть времени США демонстрировали нейтралитет. «Нейтралитет оказался предприятием исключительно выгодным с точки зрения возрастания экономического могущества США», – указывают авторы труда «Война и общество в ХХ веке», вышедшего в 2008 году в Издательстве «Наука». Заняв достаточно выгодную позицию по «финансированию Америкой воюющих стран, нацеленную на выкачивание из Европы золота и выкуп …американских ценных бумаг», США преследовали далеко идущую цель «превращения США в финансовый центр мира».

Именно тогда пришло понимание того, что война, особенно чужими руками – дело прибыльное. Кроме того, стал очевидным факт, что «будущее господство США в мире должно покоиться на мощных современных вооруженных силах и военно-морском флоте». Уже тогда в словах президента США Вудро Вильсона присутствовала идея, в последующем нашедшая отражение во многих стратегиях и концепциях развития страны: «Будущий мир должен быть построен на «принципах американского правительства». Мир должен опираться на силу, которая гарантировала ему прочность и длительность…» Ретроспектива мирового развития показала, что именно после Первой мировой войны о США стали говорить как об одном из ведущих государств мира.

Вторая мировая война не стала исключением. Те же подходы и те же результаты. Колоссальный ущерб у всех государств, так или иначе участвовавших в войне. Несопоставимые ни с чем потери Советского Союза, вынесшего на себе основную тяжесть войны, и Германии – страны-агрессора.

Однако и из этой войны США сумели извлечь для себя выгоду. Вступив в войну государством, еще не оправившимся после Великой депрессии, Соединенные Штаты завершили ее ведущей державой мира со сплоченной и гордой нацией, развитой экономикой и мощными армией и флотом.

В дальнейшем вся история существования и развития США в той или иной мере связана с войнами и вооруженными конфликтами, диверсиями и бомбежками, в которых они непосредственно принимали участие, либо не последнюю роль играли деньги и оружие, поступавшие от них в ту или иную горячую точку для поддержки «демократического» режима или руководителей «демократической» ориентации.

ФАКТОГРАФИЯ «РАСПРОСТРАНЕНИЯ» ДЕМОКРАТИИ ПО-АМЕРИКАНСКИ

Вот далеко не полный перечень «операций по поддержке демократии»:

1945 год – ядерная атака на Японию.

1945–1991 годы – холодная война против СССР.

1946 год – карательная операция в Югославии.

1946–1949 годы – бомбежки Китая.

1947–1948 годы – реколонизация Вьетнама, организация геноцида.

1947–1949 годы – военные действия в Греции.

1948–1953 годы – военные действия на Филиппинах.

1948 год – военный переворот в Перу, Никарагуа, Коста-Рике.

1949–1953 годы – попытки свержения правительства в Албании.

1950 год – карательные операции в Пуэрто-Рико.

1950–1953 годы – интервенция в Корею.

1951 год – военная помощь китайским повстанцам.

1953–1964 годы – силовые спецоперации в Британской Гайане.

1953 год – свержение совместно с Великобританией Моссадыка (Иран).

1953 год – насильственная депортация иннуитов (Гренландия).

1954 год – свержение правительства в Гватемале.

1956 год – военная помощь тибетским повстанцам в борьбе с Китаем.

1957–1958 годы – попытка свержения правительства в Индонезии.

1958 год – оккупация Ливана, бомбежки Индонезии.

1959 год – ввод войск в Лаос, карательные операции на Гаити.

1960 год – военные операции в Эквадоре, вторжение в Гватемалу, поддержка военного переворота в Сальвадоре.

1960–1965 годы – вмешательство во внутренние дела Конго, поддержка Мобуту.

1961–1964 годы – военный переворот в Бразилии.

1961 год – военные и другие действия против Кубы.

1962 год – карательные операции в Гватемале.

1963–1966 годы – госпереворот и карательные операции в Доминиканской Республике.

1964 год – карательная операция в Панаме, поддержка переворота в Бразилии.

1964–1974 годы – вмешательство во внутренние дела Греции.

1965 год – госпереворот в Индонезии, участие в геноциде.

1965–1973 годы – агрессия против Вьетнама.

1966 год – интервенция в Гватемалу.

1967 год – поддержка переворота и режима «черных полковников» в Греции.

1971–1973 годы – бомбардировки Лаоса.

1971 год – американская военная помощь при перевороте в Боливии.

1972 год – ввод войск в Никарагуа.

1973 год – переворот в Чили, организация террора в Уругвае.

1974 год – поддержка режима Моботу в Заире, подготовка к агрессии в Португалии, попытка переворота на Кипре.

1975 год – оккупация Западной Сахары, введение войск в Марокко, вмешательство во внутренние дела Австралии, атака на Камбоджу.

1975–1989 годы – поддержка геноцида на Восточном Тиморе.

1980–1992 годы – военное присутствие в Сальвадоре, спецоперации, геноцид.

1980 год – поддержка и финансирование красных кхмеров (Камбоджа), операция в Италии (86 жертв), карательная операция в Южной Корее.

1981 год – попытка переворота в Замбии.

1982 год – вмешательство во внутренние дела Суринама.

1982-1983 годы – атака на Ливан.

1982 год – поддержка геноцида в Гватемале.

1983 год – интервенция в Гренаду, вмешательства во внутренние дела Анголы.

1984 год – сбиты два иранских самолета, минирование заливов Никарагуа.

1985 год – финансирование геноцида в Чаде.

1986 год – нападение на Ливию.

1986–1987 годы – нападение на иранский корабль в международных водах, уничтожение иранской нефтяной платформы.

1987–1988 годы – поддержка Ирака в войне против Ирана, содействие в применении химического оружия.

1988 год – взрыв пассажирского самолета компании Pan American над Шотландией (вина признана в 2003 году), вторжение в Гондурас, уничтожение иранского пассажирского самолета.

1989 год – интервенция Панамы, бомбардировки на Филиппинах, карательная операция на Виргинских островах.

1990 год – морская блокада Ирака.

1991 год – агрессия против Ирака, бомбардировки Кувейта.

1992–1994 годы – оккупация Сомали.

1992 год – геноцид и террор при захвате природных богатств Анголы.

1993–1995 годы – бомбардировки Югославии.

1994–1996 годы – террор против Ирака.

1998 год – уничтожение ракетным ударом фармацевтического завода в Судане.

1998 год – бомбежки Ирака.

1999 год – агрессия против Югославии.

2001 год – вторжение в Афганистан.

2004 год – ввод войск на Гаити.

2008 год – вторжение в Пакистан.

2008 год – подготовка грузинской армии и финансирование войны в Южной Осетии.

2011 год – финансирование войны в Ливии.

2013 год – финансирование вооруженной оппозиции и войны в Сирии.

2014 год – финансирование оппозиции и антитеррористической операции (АТО) на Украине.

Как видно, усилия по распространению «демократии» очевидны и понятны. Причем на словах эти усилия военно-политического руководства США были направлены на «упрочение главенствующей роли США в условиях неопределенности обстановки при переходе к более стабильному миру и процветанию». А на деле цели всегда были завуалированы, тщательно замаскированы, но рано или поздно становились очевидны и, как правило, всегда были агрессивными, связанными с захватом территорий, рынков сбыта, сменой строя, режима и др.

БЛАГИМИ НАМЕРЕНИЯМИ

Всем хорошо известно, чем оборачиваются «благие» намерения Соединенных Штатов. Вьетнам, Югославия, Афганистан, Ирак, Ливия –  список можно продолжать. Гибель многих сотен тысяч людей, разрушенные города, стагнирующие экономики, нищета, разруха и дети, лишенные родителей… Все это – стабильный мир, процветание, и «основанный на верховенстве закона миропорядок», но по-американски.

Именно США сами себе делегировали лидерство в сфере образования и науки, технологиях, здравоохранении и экономике и заявили, что это лидерство они будут обеспечивать, «задействуя все инструменты национальной мощи». При этом нарушая и зачастую попирая международные принципы сосуществования государств. США называют свои действия вовлеченностью в мировые дела, а введение экономических санкций определяется, как «эффективное средство воздействия на безответственных субъектов международных отношений».

Рост экономик, политического и дипломатического суверенитета у различных государств трактуется в Стратегиикак серьезное воздействие на международную обстановку. Лидеры здесь – Индия, Китай и Россия с ее «агрессивными действиями» по отношению к Украине.

Учитывая, что современная экономика любого государства зависит от ресурсов, ее питающих, США и тут претендуют на первенство, говоря о создании «экономики чистой энергии», при этом указывая на то, что развивающиеся страны потребляют больше энергоресурсов, чем развитые. Но при этом почему-то умалчивают, что именно США больше всех загрязняют атмосферу земли, обладая самыми высокими технологиями. Кроме того, есть законы физики, которые известны со школьной скамьи, и в частности закон сохранения энергии. И тут возникает очевидное противоречие. Имея самую развитую экономику, США обречены на самые большие траты энергоресурсов. Однако, прекрасно владея методами пропаганды и контрпропаганды, военно-политическое руководство США умело камуфлирует уровень энергопотребления страны, заявляя о необходимости всего мира содержать «ведущую мировую державу, имеющую интересы в каждом районе мира».

Ни для кого не секрет, что интересы США в Ираке, Алжире, Сирии, Ливии, Саудовской Аравии, Йемене, некоторых странах Африки диктуются прежде всего потребностью в энергетических ресурсах – нефти и газе, а также других ресурсах и полезных ископаемых. Имея на своей территории месторождения нефти и газа, США тем не менее предпочитают экспортировать и накапливать чужие энергоресурсы, формируя свою энергонезависимость.

Говоря о необходимости укрепления национальной безопасности, США почему-то в первую очередь декларируют способность своих вооруженных сил противостоять любым угрозам, в том числе в области противоракетной обороны, кибербезопасности, сдерживания агрессии. Однако, «экспортируя» свои военные услуги в любую точку мира, именно ВС США представляют угрозу миру.

Ведь именно США были первым государством, заявившим о создании информационного, в том числе кибернетического оружия. Ведь именно США выступают агрессором совместно с другими странами НАТО, распространяя «военные услуги» по всему миру. Декларируя необходимость борьбы с терроризмом, США вмешиваются в дела суверенных государств, мотивируя это необходимостью роста демократии, благополучия и благосостояния народа в стране (регионе), удостоившегося их внимания.

При этом в ходе задействования американские вооруженные силы, по взглядам военно-политического руководства США, должны проявлять принципиальность и избирательность. Избирательность, наверное, заключается в уничтожении объектов инфраструктуры, промышленности, экономики и, конечно же, мирного населения. Не секрет, что в странах, где в той или иной мере США предпринимали попытки принципиально и избирательно воздействовать на «недемократические» режимы, жертвы среди мирного населения составляли 100:1 и более, то есть на одну боевую потерю приходилось 100 и более жертв среди детей, женщин и стариков. Гуманность, принципиальность и избирательность – налицо. Тенденция сохраняется.

В принципе ничего не меняется. Если вспомнить «гуманную» войну во Вьетнаме, не менее «принципиальную» в Югославии и Афганистане, Ливии и др., то становится очевидным, что, на словах декларируя отказ от проведения затратных, продолжительных, масштабных военных операций и переход к более гибкой стратегии, предусматривающей сочетание «адресных» контртеррористических акций, направленных на ликвидацию «питательной среды» терроризма, США тем не менее остаются постоянными в методах реализации своей политики.

ИСТИННЫЕ КОРНИ ТЕРРОРА

Вашингтон, заявляя о своей озабоченности террористической угрозой, вместе с тем делает все возможное, чтобы эта угроза возрастала. Не секрет, что одним из основных источников финансирования террористических организаций являются производство и торговля наркотиками.

До начала военной операции США и НАТО против Афганистана, во времена господства в этой стране «Талибана», производство наркотиков незначительно, но ежегодно сокращалось. С момента привнесения «демократии» в Афганистан производство наркотических средств там возросло, по различным оценкам, от 4 до 6 раз и продолжает расти. Напрашивается аналогия с привнесением «благ цивилизации» в Китай Англией в XIX веке, когда распространение опиума поставило на карту существования целую цивилизацию. И лишь жестокие меры со стороны правительства Китая (которые действуют по настоящее время) позволили государству победить в борьбе с наркотиками.

Ну и, конечно же, верхом диалектики является заявление США о том, что они, нанося невосполнимый ущерб исламским радикалам ИГ, будут продолжать подготовку и оснащение формирований умеренной сирийской оппозиции, рассматривая ее как противовес террористам и «жестокому режиму Асада». Ну как тут не вспомнить времена создания отрядов исламского сопротивления «советской агрессии» в Афганистане – предвестников «Аль-Каиды» и ИГ.

Декларируя вмешательство России во внутренние дела Украины, США почему-то умалчивают, что как раз они и уже не один год все делают для того, чтобы лишить Украину суверенитета (хотя уже во всем мире понимают – у Украины суверенитета нет!!!).

Демонстрируя свою озабоченность ростом напряженности и обострением противоречий в Восточно-Китайском и Южно-Китайском морях, Вашингтон почему-то забывает, что именно Соединенные Штаты «раскачивают лодку», активизируя деятельность стран АСЕАН и создавая Транстихоокеанское партнерство. Но при этом они делают все, чтобы игнорировать присутствие в этой деятельности самого мощного игрока в Азиатско-Тихоокеанском регионе (АТР), а сегодня, наверное, и в мире – Китайскую Народную Республику, пытаясь устранить ее из интеграционных процессов в АТР. В то же время «США выступают за становление стабильного, мирного и процветающего Китая», акцентируя внимание на необходимости тщательного контроля и слежения за модернизацией вооруженных сил и наращиванием военного присутствия НОАК в Азии, а также защите интересов американского бизнеса и союзников по АСЕАН и АТЭС.

ОТ КИБЕРПРОСТРАНСТВА ДО КОСМОСА

Ряд положений Стратегии посвящен необходимости наращивания возможностей ООН и региональных организаций в сфере кризисного урегулирования. Однако и здесь США оставляют за собой право устранения угроз, задействуя все необходимые, на их взгляд, средства.

Отдельной строки повествования заслуживают положения Стратегии, посвященные обеспечению кибербезопасности США и мировой цивилизации в целом. С одной стороны, это действительно актуальная и серьезная проблема, требующая повседневного внимания и разрешения. С другой – США являются апологетами в разработке информационных технологий воздействия, как кибернетических, так и информационно-психологических, являясь именно тем субъектом, который, собственно, и создал эту проблему. При этом США всячески пытаются навязать мировому сообществу системы тотального контроля и мониторинга, принятие в обращение информационных протоколов, которые должны позволить контролировать информационные ресурсы во всем мире. Впрочем, об этом написано и сказано очень много, что позволяет авторам не останавливаться подробно на этой проблеме.

Одной из актуальных проблем мирного сосуществования мировой цивилизации является обеспечение безопасности космического пространства. Тут вроде бы все страны имеют четкие установки, касающиеся разработок и выведения оружия в космос. Однако и здесь у США особенный подход. Как обычно, говоря о наращивании международного сотрудничества в космической сфере, укреплении открытости и доверия, США тем не менее «будут разрабатывать технологии и способы действий, направленные на выявление, предотвращение и срывы попыток нападения… обеспечивать устойчивость и жизнеспособность нашей орбитальной группировки».

«ИМПОРТ МОЗГОВ» И УКРАИНСКИЙ ВОПРОС

Вместе с тем, понимая, что лидерство – достаточно хлопотная тема, военно-политическое руководство США заявляет о необходимости всемерного укрепления позиций в образовании, прежде всего в «области математики, физики, технических и других наук для воспитания нового поколения». Однако если внимательно проанализировать и этот посыл, то может быть вскрыто много интересных моментов. Благая цель – но каков способ достижения?

Импорт «мозгов» и технологий – это, наверное, одна из самых закрытых, но в то же время самых прибыльных статей и тем американского бюджета. Создавая на первый взгляд идеальные условия для исследований, США переманивают со всего мира наиболее талантливых ученых, заключая с ними различного рода соглашения о сотрудничестве. Создавая и всемерно поддерживая деятельность различных фондов (пример – Фонд Сороса) и неправительственных организаций, США прежде всего думают о выкачивании идей и перспективных наработок во имя лидерства США! Итог – пожизненная кабала поддавшихся соблазну и служение американской науке в интересах дальнейшего роста мощи и безопасности США.

Отдельно следует сказать о взаимодействии США с другими государствами НАТО, выступающими «гарантом глобальной безопасности» в интересах поддержания мира и стабильности на континенте в противовес России, которая своей «агрессией в отношении Украины ясно демонстрирует, что безопасность Европы, а также международные нормы и правила, запрещающие захват территорий, не могут восприниматься как аксиома». Что это, как не верх цинизма! И это заявляет страна, являющаяся основным идеологом и автором практически всех агрессий, развязанных в различных регионах мира в конце ХХ – начале ХХI века. США и сегодня заявляют, что они возглавляют «международные усилия в поддержку украинского народа… ставшего на путь демократии». Вот только украинский народ об этом забыли спросить.

Более корректна и правдива в этом отношении Стратегическая концепция НАТО (2006), в которой указано: «Украина занимает особое место в системе обеспечения безопасности в Европе и считается важным и ценным партнером в деле укрепления стабильности. НАТО твердо придерживается линии на дальнейшее укрепление отношений партнерства с Украиной на основе Хартии НАТО–Украина, включая политические консультации по вопросам, представляющим предмет озабоченности для обеих сторон, и по широкому кругу вопросов, касающихся практических аспектов сотрудничества. Североатлантический совет продолжает поддерживать суверенитет и независимость Украины, ее территориальную целостность, демократическое развитие, экономический рост и ее статус государства, не обладающего ядерным оружием, которые являются ключевыми факторами стабильности и безопасности Центральной и Восточной Европы и Европы в целом».

Именно для обеспечения стабильности и в нарушение всех ранее достигнутых международных договоренностей в интересах безопасности в Европе США будут проводить «соответствующие мероприятия оперативной и боевой подготовки войск, наращивая присутствие в Центральной и Восточной Европе для сдерживания российской агрессии». С учетом того, что распространение демократии США осуществляется, как правило, в тесном контакте с партнерами по НАТО, следует ожидать и их активных метаний по украинскому вопросу.

Дальше – больше. США берут на себя обязательство «оказывать мощное давление на Россию… одновременно противопоставляя лживой пропаганде Москвы чистейшую правду». Как тут не вспомнить слова одного из влиятельных американских политологов Збигнева Бжезинского: «… американское партнерство с Россией не существует и существовать не может. Россия не является партнером США. Россия – клиент США и может существовать только в таком качестве, не претендуя на роль сверхдержавы».

Но ведь не Россия, а США, декларируя «чистейшую правду», развязали агрессии в Панаме, Югославии, Ираке, Афганистане и Ливии. Ведь именно США, декларируя «чистейшую правду», осуществляли экспорт «демократии» в республики Южной Америки, Северной Африки и Ближнего Востока. Однако следует сказать, что впоследствии «чистейшая правда» оказалась банальной ложью. Впрочем, о чем это мы? Ведь доктор Геббельс достаточно давно об этом сказал, жаль только, что история ничему не учит наших заокеанских «партнеров». В связи с этой ситуацией на память приходят строки Игоря Губермана: «Мы варимся в странном компоте, где лгут за глаза и в глаза…»

А уж если затронуть публичную деятельность официального представителя Государственного департамента США Дженнифер Псаки, то понять, где театр, а где клиника, достаточно сложно. При этом видно, что женщина не лишена интеллекта, но законы жанра и американской «сцены» требуют парадоксов.

Завершая полемические размышления о новой Стратегии национальной безопасности США, хотелось бы напомнить ее авторам принцип бумеранга, который гласит: бумеранг всегда возвращается туда, откуда вылетел, и привести в подтверждение слова американского религиозного деятеля Генри Уорда Бичера: «Величие заключено не в том, чтобы быть сильным, а в том, чтобы правильно употреблять силу».

Именно поэтому нация, ставящая во главу угла свое исключительное превосходство над другими и ради этого постоянно демонстрирующая «мускулы» и реализующая принципы силового давления в международных отношениях, обречена на деградацию и исчезновение.

Пентагон распланировал свое будущее

Американская армия станет меньшей по численности, но лучше вооруженной

Владимир Иванов
Обозреватель «Независимого военного обозрения»

21.03.2014

Источник: http://nvo.ng.ru/forces/2014-03-21/13_pentagon.html

В ближайшие 10 лет в ходе строительства ВС США будут решаться три стратегические задачи: защита континентальной части Америки, обеспечение национальной безопасности в глобальном масштабе путем распространения влияния Вашингтона в различных регионах планеты и предотвращение выступлений агрессивных антиамериканских сил, а также сохранение возможностей ВС противостоять любому противнику. Такие задачи сформулированы министром обороны США в представленном 4 марта конгрессменам и сенаторам «Четырехлетнем обзоре оборонной политики» (ЧООП). На базе документа, который обновляется раз в четыре года, соответствующие органы Министерства обороны и министерств видов ВС разрабатывают планы развития и поддержания на требуемом уровне боевой готовности воинских контингентов как в США, так и на зарубежных военных базах, число которых, по некоторым оценкам, превышает уже тысячу, и формулируют свои бюджетные заявки.

СИТУАЦИЯ В МИРЕ И ВОЕННЫЕ ФИНАНСЫ

Как отмечается в ЧООП, в настоящее время Пентагону приходится решать свои задачи в условиях быстро меняющихся угроз национальной безопасности США, исходящих из многих регионов планеты. В различных странах создаются передовые технологии военного назначения и образуются новые центры военной силы, ситуация в мире меняется быстро, становится все менее предсказуемой и в ряде случаев угрозы национальной безопасности США продолжают возрастать.

Угрозы безопасности многих союзников и партнеров Америки в различных частях земли тоже носят крайне динамичный характер и в большинстве случаев мало предсказуемы. Особенно угрозы со стороны Северной Кореи и Ирана. В разных регионах планеты продолжает сохраняться нестабильная обстановка и возникают все новые очаги насилия. Это создает благотворную среду для формирования экстремистских группировок и возникновения религиозно-политических конфликтов на территориях ряда государств, начиная с Центральной Африки и заканчивая Юго-Восточной Азией. Кроме того, современные средства вооруженной борьбы, которыми владеют потенциальные враги Америки и которые они могут применить на сухопутных, морских и воздушных ТВД, а также в космосе и в киберпространстве, становятся все более совершенны.

Руководство Пентагона считает, что необходимо уделять постоянное внимание глобальным изменениям в мире – как положительным, так и отрицательным. Беспрецедентная взаимосвязь событий, происходящих в различных странах мира, требует расширения сфер международного сотрудничества в области обеспечения безопасности и выработки единообразных форм взаимодействия. Возрастающая военная мощь некоторых государств позволяет им играть большую или даже лидирующую роль в своих регионах и решать общие задачи обеспечения безопасности на контролируемых ими территориях.

США в условиях глобальных изменений в мире будут решать задачи обеспечения своей безопасности и защиты национальных интересов, опираясь на сильную экономику, сотрудничество с союзниками и партнерами, военную мощь и технологическое превосходство. Выполнение всех этих функций потребует быстрого принятия решений о проведении необходимых мероприятий по планированию, формированию, развитию и размещению объединенных сил.

В настоящее время МО США находится в условиях изменения и значительной неопределенности своего финансового положения. В соответствии с Законом «О контроле федерального бюджета» начиная с 2012 финансового года в течение ближайшего десятилетия бюджет Пентагона должен сократиться на 487 млрд долл., причем ежегодно ассигнования будут снижаться на 50 млрд долл. В прошлом году МО США получило отсрочку от ежегодного урезания ассигнований, но действие указанного закона должно быть возобновлено в 2016 финансовом году. Правда, начиная с 2015 финансового года в ближайшие пять лет расходы Пентагона все же возрастут на 113 млрд долл.

Учитывая быстрые изменения внешней обстановки, опубликованный ЧООП предусматривает проведение необходимых мероприятий по реформированию ВС США в будущем в условиях сокращения ассигнований и обеспечения их возможностей по решению стоящих перед ними задач в настоящее время и в не очень отдаленной перспективе.

ИНИЦИАТИВЫ ПЕНТАГОНА

В представленном парламентариям документе определены три главные инициативы, которые намерено реализовать МО США. Прежде всего военное строительство будет осуществляться в соответствии с положениями подписанного президентом США в 2012 году «Стратегического руководства по обороне», в котором излагается отредактированная военная стратегия, обеспечивающая защиту национальных интересов Америки и сохранение ее лидирующего положения в мире. Во-вторых, в обзоре расписываются мероприятия, которые должны провести соответствующие виды ВС, чтобы сбалансированно изменить структуру объединенных сил, принимая во внимание все изменения внешней обстановки. И, в-третьих, в ЧООП указываются меры по контролю расходов, с тем чтобы избежать деградации войск и сохранить боеготовность контактной армии в условиях финансовых ограничений.

В документе отмечается, что отредактированная военная стратегия США позволяет Америке поддерживать глобальное лидерство и создает базу для принятия решений, которые позволят в ближайшие 10 лет создать сбалансированную структуру ВС, способных решать стоящие перед ними задачи в условиях стратегических и финансовых неопределенностей. В соответствии с уровнями ассигнований на оборону, указанными в бюджетной заявке президента, Пентагон будет в состоянии защищать интересы США и обеспечивать решение предписанных стратегических задач. Однако в некоторых областях это будет сопряжено с определенными рисками. Выделенных средств будет явно недостаточно для качественной подготовки и обучения военнослужащих и полного материального обеспечения войск, а также может привести к принятию неправильных долгосрочных решений по ликвидации рисков, возникающих в условиях быстроменяющейся обстановки.

По инициативе президента США, в 2015 финансовом году Пентагону предлагается дополнительно выделить 26 млрд долл., что позволит ему восстановить и поддерживать на требуемом уровне боевую готовность войск, модернизировать вооружение и военную технику (ВВТ) и развивать инфраструктуру. Однако риски деградации ВС значительно возрастут, если требования по сокращению военного бюджета начнут действовать с 2016 года, предлагаемые военные реформы ВС не будут приняты законодателями, а уровни финансовой неопределенности Пентагона сохранятся.

СТРАТЕГИЧЕСКИЕ ПРИОРИТЕТЫ

Как указывается в ЧООП, Соединенные Штаты продолжат обеспечение национальной безопасности Америки и ее союзников и партнеров, будут и далее поддерживать на высоком уровне национальную экономику, а также обеспечивать защиту универсальных ценностей и сохранять мировой порядок, мирное сосуществование государств, их безопасность и многостороннее сотрудничество.

В соответствии с положениями стратегии национальной безопасности США в «Четырехлетнем обзоре оборонной политики» сформулированы основные приоритетные стратегические установки Пентагона на XXI век, которые полностью отражают указания Белого дома, изложенные в «Стратегическом руководстве по обороне». Этим документом предусматривается решение таких задач, как передислокация значительной части ВС США в район Азиатско-Тихоокеанского бассейна в обеспечение поддержания стабильности в этом регионе, последовательное проведение мероприятий по сохранению сложившейся ситуации в Европе и на Ближнем Востоке, а также принятие в глобальном масштабе всех необходимых мер по противодействию экстремизму и ликвидации террористических угроз, исходящих прежде всего из Африки и Ближнего Востока. Для решения этих задач Пентагон планирует и дальше укреплять сотрудничество с другими странами и привлекать к нему новых партнеров. Лидеры военного ведомства даже в условиях сокращения ВС намерены обеспечить необходимое финансирование программ развития некоторых перспективных военных технологий.

В ЧООП сформулированы три приоритетных стратегических направления деятельности МО США. Первостепенным из них является обеспечение безопасности США, противодействие атакам на Америку со стороны ее противников, а также поддержание федеральных властей в ликвидации последствий подобных атак и в снижении негативных последствий стихийных бедствий, число которых постоянно возрастает. Вторым направлением стратегии Пентагона является обеспечение безопасности в глобальном масштабе с целью сохранения региональной стабильности, оказание необходимой поддержки союзникам и партнерам США, а также расширение сотрудничества с другими странами по общим вопросам глобальной безопасности. И, наконец, предусматривается создание таких ВС, которые будут способны одерживать полную победу в условиях любой агрессии, уничтожать террористические сети, а также оказывать гуманитарную помощь другим государствам и ликвидировать последствия стихийных бедствий на их территориях.

По каждому из указанных направлений реализации отредактированной военной стратегии МО США намерено выработать эффективные и действенные мероприятия, которые позволят ВС решать все стоящие перед ними задачи. Внедрение инноваций как в американских войсках, так и в ВС союзников является ключевым аспектом деятельности Пентагона. Военное ведомство разработало новые подходы к обеспечению передового базирования воинских контингентов СВ, ВВС и ВМС в различных регионах мира, где могут возникать кризисные ситуации, вооруженные конфликты и стихийные бедствия, влияние которых на обороноспособность США и других стран, в связи с глобальными изменениями климата, становится все более опасным. Решение указанных задач предполагается проводить с максимальной эффективностью при минимальных расходах. При этом планируется все действия Пентагона постоянно координировать с союзниками и партнерами.

МОДЕРНИЗАЦИЯ ВОЙСК

В связи с глобальными изменениями геополитической обстановки, появлением новых видов ВВТ у других государств и возникновением финансовых ограничений руководство МО США планирует изменить структуру ВС таким образом, чтобы они были способны решать самый широкий комплекс боевых задач в различных конфликтах, в борьбе с противником, способным проводить асимметричные операции или имеющим в своем распоряжении самые современные ВВТ или оружие массового уничтожения (ОМУ). Лидеры Пентагона считают, что ВС США больше не придется вести широкомасштабные и длительные войны, поэтому их размеры будут существенно сокращены. Однако Пентагон планирует сохранить возможность наращивания численности войск, если в этом возникнет необходимость.

Новые объединенные ВС США должны быть готовы к борьбе с противником, способным использовать самые современные формы и методы боевых действий и вооруженным по последнему слову техники. На современном этапе воинские контингенты США превосходят всех своих вероятных противников, особенно в космосе и в киберпространстве. Пентагон планирует и дальше искать новые пути военного строительства, чтобы сохранить создавшееся соотношение сил и средств и быть способным побеждать в самых тяжелых условиях боевой обстановки.

США, как отмечается в ЧООП, будут продолжать поддерживать международный подход к борьбе с насилием и в противостоянии террористическим угрозам. При этом будут использоваться экономические, дипломатические, законодательные, разведывательные и технологические формы воздействия на экстремистов, а также военная сила. Америка продолжит проведение мероприятий по противодействию распространению ОМУ с более широким привлечением к этому процессу всех заинтересованных стран. При этом руководители объединенных и специальных командований должны разработать такие планы развития подчиненных войск, чтобы они были наиболее приспособлены к решению любых задач в быстро меняющихся стратегических условиях.

В документе указывается, что в ближайшие 5–10 лет ВС США станут меньше – воинские контингенты, включая подразделения Национальной гвардии и резерва, будут сокращены на несколько сотен тысяч человек. В целях экономии средств будет закрыт ряд программ разработки, производства и закупок вооружений, которые, по мнению руководства Пентагона, не потребуются в будущем. В то же время войска в перспективе все-таки будут лучше вооружены и сохранят способность поддержания требуемого уровня боевой готовности.

На современном этапе в условиях будущей финансовой неопределенности руководство Пентагона не рассматривает в обзоре более долгосрочные задачи военного строительства, но надеется, что в перспективе жесткие ограничения с военного бюджета будут сняты и ВС США смогут развиваться более эффективно и в тех направлениях, которые будут полностью соответствовать требованиям международной обстановки.

America’s Failed Approach to Chaos Theory

The Complexity Crisis in US Strategy

By Anthony H. Cordesman

Apr 16, 2015

Источник: http://csis.org/publication/americas-failed-approach-chaos-theory

Скачать

The United States now faces a rapidly evolving world filled with new challenges at a time when real-world defense planning is focused on budget cuts, when U.S. “strategy” lacks plans and program budgets, and when talk of strategic partnership lacks clear and specific direction. Far too much U.S. strategic rhetoric is a hollow shell, while the real U.S. national security posture is based on suboptimizing the budget around the fiscal ceilings set by the Budget Control Act (BCA), persisting in issuing empty concepts and strategic rhetoric, and dealing with immediate problems out of any broader strategic context.

The end result resembles an exercise in chaos theory. Once one looks beyond the conceptual rhetoric, the reality is a steadily less coordinated set of reactions to each ongoing or new crisis: the strategic equivalent of the “butterfly effect.” To paraphrase Edward Lorenz, the chaos theorist who coined the term, “the present state determines a series of changes and uncertain adjustments in U.S. force postures and military actions in spite of the fact the approximate present does not approximately determine the future.

Put more simply, the United States has no clear strategy for dealing with Russia and Asia and is reacting tactically to the immediate pressures of events in the Middle East and Afghanistan without any clear goals or direction. Worse, these military tactical reactions are steadily more decoupled from the need to create an integrated civil-military strategy: Grab any short-term form of “win” and ignore the need to “hold” and build.”

The World and Reality Are Outpacing U.S. Strategy, Planning, Programming, and Budgeting

Part of problem is the lack of past preparation for some of today’s greatest challenges. No one has really prepared for the speed of China’s emergence as a regional and world power, for the impacts of the U.S. invasion of Iraq and Afghanistan, for the emergence of a global struggle for the future of Islam and the upheavals in the Arab world that began in 2011, for Russia’s unexpected invasion of the Ukraine—all of which are interacting with a global recession and constant changes in technology. All are made worse for the United States by the sheer irrational dysfunctionality of sequestration and the BCA.

The world is suddenly far more complex, sometimes to the point where no effort in dealing with complex theory can really help. It is filled with very different major regional challenges and with restructuring the use of force into new forms of asymmetric warfare, roles for nonstate actors, and combinations of military threats and political actions. In some ways, it is a much harder world to deal with than U.S. strategists and planners had faced in the past.

There is something faintly absurd in feeling any form of nostalgia for the Cold War, but at least there was a certain element of focus and simplicity and definable, practical sets of strategic options. The growing complexity of the various struggles the United States now faces have all the focus and simplicity of a kaleidoscope, and it is unclear that the United States and its allies have any clear strategic options that offer a credible response to a series of steadily growing challenges.

Russia, Ukraine, and the Rebirth of Europe’s Strategic Challenge

The simplest challenge so far is Russia and Ukraine, but “simple” is a very relative term in today’s world. The invasion of Crimea that Russia began in February 2014 put an end to the U.S. assumption that it could somehow focus on other parts of the world. The strategic situation has grown steadily more complex as Russia has pushed deeper into Ukrainian territory, creating new hostile world views like its Color Revolution and challenging the United States and Europe in other areas.

It is unclear where Russia intends to stop its invasion of Ukraine and unclear that U.S. and European actions put forth thus far can halt the series of slow, slicing Russian gains. Sanctions have not halted Russia in Ukraine or deterred it from posing potential new challenges in the Baltic, Central Asia, and Middle East. NATO has so far done little to create a new deterrent to Russia, focusing on a “two percent solution” for increasing member country defense spending whose strategic objective is unclear and has little chance of being reached.

Once one looks beyond the reassuring words and rhetoric of NATO Ministerials and defense statements by member countries, and looks for actual substance, it is unclear what the United States intends to do, much less the NATO alliance as a whole. The United States has not announced any clear force plan for Europe, and NATO has never announced what the “two percent solution” would buy or why it would be important.

Estonia, Latvia, and Lithuania remain exposed. Two non-NATO powers—Sweden and Finland—face their own challenges in the Baltic. The new “Central Region” of NATO has not shown how a key state like Germany would really support states like Poland, the Czech Republic, Slovakia, and Hungary—all of which have so far shown a striking lack of unity.

Creating small NATO power projection forces seems largely symbolic and of little real deterrent or warfighting value. Britain and France have cut defense spending notably faster than the United States. As for the new southern flank, the military and strategic future of Spain, Portugal, Italy, Romania, Bulgaria, Greece, and Turkey can be politely described as a divided set of national “mysteries.”

Rebalancing to Asia or Simply to the Latest Area of Need?

The U.S. “rebalancing” to Asia has had some success in creating stronger regional partnerships in Southeast Asia, but it has not yet produced any clear force improvement plan—or any kind of force plan at all—for U.S. forces. It is far from clear that there will be any real increase in U.S. forces given the pressures of other areas and the ongoing cuts in the U.S. force posture driven by cost escalation and the BCA.

Worse, the real gains coming from stronger partnerships with nations like Australia have been more than offset by the growing tensions between Japan and South Korea and China’s skillful exploitation of those tensions. China now seems to be becoming equally skillful in applying salami divide-and-conquer tactics to Vietnam and the other states in Southeast Asia and is steadily expanding its power projection capability in the Pacific. It is also offering a steadily more sophisticated blend of pressure over the South China Sea with economic negotiations, while it steadily builds up its sea and air power.

China is playing a long game that may well be more based on competition with the United States and its neighbors than actually posing a threat. But—as is the case with Russia—the United States seems to be relying on concepts and rhetoric that lack tangible plans and create no coherent response. If one asks what overall strategy links the United States with Japan, South Korea, and most of its other partners in Asia, what the force plans and force improvement plans are, and how the end result is to create a more stable and secure Asia, the answer seems to be that good intentions are enough to pave the road to success.

Complexity and Chaos in the Threat Posed by Nonstate Actors

The broader strategic challenges in Europe and Asia are currently overshadowed at the tactical level by the more immediate—and steadily growing—challenges in dealing with nonstate actors, especially jihadist violence and growing instability in the Islamic world. The end result is a complex and interacting series of crises centered in the Middle East and North Africa, but that extends far more broadly into Asia and the rest of the Islamic world.

“Terrorism” is only part of the story. These interactive crises include major rivalries and arms races between regional powers, insurgencies and civil wars, and the risk of a nuclear arms race and other forms of high-technology proliferation.

Nothing about the U.S. “war on terrorism,” however, indicates that the United States is winning or has a strategy that takes the form of effective and coherent actions. In fact, the START global terror database used by the U.S. State Department showed a massive rise in total terrorist activity from 2010 to 2014, driven largely by developments in Afghanistan, Iraq, Syria, Yemen, Somalia, the Philippines, and Pakistan.

The State Department’s Country Reports on Terrorism 2013 showed that incidents rose from less than 300 major incidents a year in the Middle East and North Africa region during 1998 to 2004 to approximately 1,600 in 2008. They increased again from around 1,500 in 2010 to 1,700 in 2011 and jumped to 2,500 in 2012 and 4,650 in 2013. This was a 15-fold increase in annual incidents since 2002 and a 3-fold increase since 2010. It is also brutally clear from virtually daily reporting in 2014 and early 2015 that the situation has gotten much worse.

There is little doubt that the challenge posed by violent Islamic extremism will increase in the future, and many reports provide such a warning. For example, a RAND Corporation study on trends in terrorism in 2014, led by Seth G. Jones, found a 58 percent increase in the number of Salafi-jihadist groups from 2010 to 2013 and that the number of Salafi jihadists more than doubled from 2010 to 2013, according to both RAND’s low and high estimates.

All of these trends mean that the threat from violent Islamic extremism will almost certainly get worse in the near term and that jihadist violence will continue in various forms for years to come. Yet, it is important to keep these trends in perspective. They have only produced serious casualties when extremist movements have become powerful enough to trigger or exploit major insurgencies or civil wars. The strongest extremist movements still are only actively supported by a tiny portion of the population even in the nations where they are most active.

Terrorism, however, is only a relatively small part of the much broader pattern of violence, which includes new outbreaks of insurgency, civil war, and ethnic, tribal, and sectarian warfare. In Africa, there is serious military action or near civil war in Nigeria, Nigeria, Mali, and Somalia. Terrorism and violence is rising in Egypt and the Sinai, although it is limited as yet and partly driven by the Israel-Palestinian conflict.

The United States seems to rely on leading from well behind when European states like France are willing to act and to simply to wait when they are not. If the United States has a strategy beyond hope and prayer for Libya, it seems to be that the Libyan civil war will eventually burn itself out without spreading too far or causing too much humanitarian suffering.

Back to Almost War in Iraq

The United States is at war with the Islamic State (ISIS, ISIL, Da’esh) in Iraq. It has been steadily building up its train and assist mission for the Iraqi Army, pursuing the so-far futile goal of creating a Sunni National Guard, and supporting the Kurdish pesh merga forces while fearing the impact on Kurdish separatism and Arab-Kurdish tensions. It is also trying to deal with Iran and Shi’ite militias and back the real-world goal of nation building in a country whose ethnic and sectarian tensions remain as much of a threat as the Islamic State and where its action inevitably risks aiding Iran.

The United States began an allied air campaign in August 2014 in which the U.S.-led coalition flew some 1,791 sorties against targets in Iraq and 1,200 air strikes against targets in Syria between August 2014 and April 5, 2015, according to data provided by USCENTCOM. Most of these strikes were in reaction to the needs of the moment: the risk of Iraqi defeats, Kurdish defeats in Syria at Kobani, humanitarian needs, and effort to aid faltering Iraq offensives like the ones at Tikrit.

If there is any overall strategy behind the use of U.S. airpower beyond such reactions, it has not been made clear in any of the unclassified reporting by USCENTCOM or the Department of Defense. The Defense Department and USCENTCOM do release a daily report on targets hit, which summarized that between August 2014 and March 31, 2015, 5,784 targets had been damaged or destroyed, including 75 tanks, 285 Humvees, 441 staging areas, 1,689 buildings, 1,166 fighting positions, 151 oil infrastructure targets, and 1,977 other targets. Unfortunately, no effort was made to show what impact, if any, the strikes had had on the Islamic State’s overall fighting capabilities and political position.

In practice, the public numbers that focused on physical targets—and occasional guesstimates as to total body counts—also overlook a major debate between advocates of the strikes, who claimed they were having a major impact on the leadership of the Islamic State and other jihadist movements, and experienced intelligence and battle-damage assessment experts, who felt the impact of the strikes was limited to negligible because groups like the Islamic State increased their concealment capability and use civilian cover and are able to adapt to the occasional loss of leaders and experts. The White House and senior command levels seemed to favor the most favorable spin, but it was far from clear such spin had broad support at the expert level.

The air effort had also been a much larger effort than the numbers of actual strikes showed. A U.S. Air Force Central Command (AFCENT) report as of March 31, 2015, showed that the United States had flown 12,649 armed strike sorties as of that date, although only 2,796, less than 25 percent, had fired any kind of weapon. The United States had also flown 4,133 additional intelligence, surveillance, and reconnaissance (IS&R) sorties, plus 4,292 airlift and air drop sorties and 8,110 tanker sorties. There is no clear breakdown of these latter sorties by target country, but some 40 percent seem to have been flown in missions relating to Syria.

This air war is not cheap, although it is far cheaper than the previous fighting in Iraq. USCENTCOM reported that, “As of March 12, 2015, the total cost of operations related to ISIL since kinetic operations started on August 8, 2014, is $1.83 billion and the average daily cost is $8.5 million.” Other cost estimates go far higher, but they are not official, and as has been the case in Afghanistan and Iraq since 2001, such estimates are never properly defined.

As for the ground war, U.S. commanders warned from the start that it might take several years to liberate Mosul, and they had never discussed what would happen if Iraq did not move toward political unity and back toward some form of economic development, or if the Islamic State was not defeated in Syria, as well as Iraq. They talked about building 12 effective Iraqi brigades without discussing the role of Iran or Shi’ite militias, described the Sunni National Guard only as provincial forces, and never described the projected scope of the train and assist mission for the pesh merga.
In practice, the United States has since reacted to events as they occurred. Arms transfers seemed to be planned and timed to suit the U.S. process rather than Iraqi need. The United States then had to try to react to events rather than develop any clear force concept and lagged badly according to Iraqi government perceptions.

Moreover, restricting most U.S. train and assist advisers away from the front meant that Iranian members of the al Quds Force and Iraqi hardline Shi’ite leaders were able to take credit for much of the limited military success that did occur and claim that the air campaign was ineffective.

It was clear that the U.S. mission and government did seek to develop some form of Iraqi political unity, improve governance, and move the country back toward development. The Iraqi central government also made far more efforts of this kind once Maliki was replaced by Prime Minister Haider al-Abadi, but it faced major challenges in terms of internal political divisions, Iranian pressure, Shi’ite divisions, and a lack of Sunni Arab and Kurdish support.

Iraqi forces remained weak at best. They had lost some four divisions, and more than a crop’s worth of equipment and supplies, in the fighting when the Islamic State forces took Mosul. They has suffered far more, however, from corruption, Maliki’s effort to make them a political element of his power base, being thrust into sectarian and political conflicts, and a loss of effective training efforts.

The United States responded by providing some 3,000 to 4,500 train and assist personnel, but ones that had major limits on their ability to go forward and help Iraqi forces develop real-world combat capability. Arms transfers were slow and seemingly often delivered without a clear set of priorities. The training effort was slow to take place and often lacked proper facilities or supplies. In addition, it was not scaled to the challenges involved.

Some unclassified estimates put the cut in effective forces as a drop from 280,000 to a low as 50,000, with a largely demoralized and ineffective police force with four to seven divisions that were smaller than U.S. brigades. Even high estimates put the maximum at 141,000 and 15 divisions with less than five to six effective and relatively small brigades. This force lacked effective combat and service support forces and had major supply and support problems.

A combination of airpower and the various military elements in Iraq—with Kurdish and Iranian-backed Shi’ite militias playing a critical role—was still able to halt the Islamic State advance and recover some territory. However, such gains were often little more than desert or depopulated towns and cities. Military action was uncoordinated and sometimes seemingly led by Iran.

The Iraqi government attack on Tikrit is a grim example. It was not coordinated with the United States and initially had no U.S. or other air support. It had clear Iranian support and was launched with more Iraqi Shi’ite militia than Iraqi government troops. It only “succeeded” after the United States did provide air support, and the “liberation” of Tikrit in April 2015 left it virtually uninhabitable. Moreover, brutal reprisals by Shi’ite militias exacerbated the government’s problems in gaining broader Sunni Arab support, and Iraq faced a new offensive around Ramadi even as the Iraqi and U.S. governments were celebrating the “liberation” of a ghost town.

Iraq’s growing civil challenges matched its military ones and reflected equal uncertainties in U.S. strategy, a drop in world oil prices and in the value of Iraq’s exports, the loss of much of its economic activity outside the Shi’ite south. The disruption caused by the fighting and terrorism have also sharply cut Iraq’s revenues and ability to fund both its civil and military sectors during the course of 2014 and early 2015.

These forces helped create a potential deficit of $22–25 billion out of a budget of only $105 billion by mid-April 2015. It forced Iraq into trying to finance some $5 billion in bonds and seek $400–$700 billion in IMF funds, and pushed Iraq into asking for previously unprogrammed U.S. military economic aid.

Maps of internally displaced persons (IDPs) covered most of the Sunni areas in Iraq, and U.S. State Department estimates put the number of IDPs without their homes, businesses, and jobs at nearly 2.7 million by early April 2015. The Iraqi GDP dropped in value in 2014 according to the CIA World Factbook, per capita income was only $14,100 even by purchasing power parity standards, and unemployment and poverty continued to sharply increase especially in the west.

If there was some overall U.S. plan and strategy for the civil side of the fighting beyond encouraging words, it was far from apparent through Prime Minister Abadi’s visit in mid-April 2015. The White House issued a statement indicating that it had offered a token $205 million in economic aid. As was the case with the military effort in Iraq, everything seemed to be reactive and then generally too limited or uncertain to have more than limited effect. The White House stated,

The United States supports Iraq’s efforts to develop an inclusive government that promotes     security, prosperity and human rights for all Iraqis, and to enhance ties with its regional neighbors.

The United States is providing an additional $205 million in humanitarian assistance to assist millions of Iraqi civilians – both refugees in the region and internally displaced persons within the country – who have been affected by ISIL attacks and previous instability, providing them with food, shelter, water, medical services, cash assistance, and other essential goods and services. It will help displaced persons and refugees obtain legal documentation, strengthen child protection, and improve management at IDP camps. With this new funding, the United States has provided more than $407 million in humanitarian assistance to the Iraqi people since the start of fiscal year 2014.

As for that military effort, the White House issued a statement that focused on past aid without describing its impact and the real-world problems that remained,

Since the fall of 2014, the United States has delivered essential equipment to Iraq as a critical component of the coalition fight against ISIL, including: over 100 million rounds of ammunition, 62,000 small arms systems, 1,700 Hellfire missiles, and six M1A1 tanks. In addition, the U.S. provided to the Government of Iraq 250 Mine-Resistant Ambush Protected (MRAP) vehicles in December 2014 and January 2015, 25 of which were subsequently provided to Kurdish forces in Erbil. The Peshmerga received 1,000 Anti-Tank Missiles that were delivered through the Government of Iraq. As of this week, an additional 50 MRAPs with mine rollers will be on their way to Iraq. In addition to ammunition and vehicles, the United States has also delivered over 12,000 rifles, body armor, helmets, and first aid kits – the equivalent of roughly 5-6 brigades’ worth of individual soldier weapons and equipment. The United States continues to work with the Government of Iraq to deliver their F-16 fighter aircraft to Iraq, and there are currently 30 Iraqi Air Force pilots in the training pipeline.

Deliveries and donations from coalition countries have also been critical to the equipping effort. The coalition has conducted over 70 flights carrying over 5 million pounds of materiel donated by 17 countries, to support the Government of Iraq’s fight against ISIL.

The $1.6-billion Iraq Train and Equip Fund (ITEF) has enabled the United States to provide training and equipment to the ISF, including Peshmerga troops and tribal volunteers, with strong support from coalition partners. Four Building Partner Capacity sites have been established, in Al Asad, Besmayah, Taji, and Erbil — and almost 6,500 ISF, including Peshmerga, have already completed instruction, with more than 4,900 currently in training. Additional equipment funded by ITEF has also begun to arrive in Iraq including individual soldier gear and weapons. Armored vehicles, communications systems, and other equipment and munitions to support roughly 20,000 Iraqi fighters will follow shortly.

Foreign Military Financing (FMF)—grants for the acquisition of U.S. defense equipment, services, and training—will continue to support the long-term development of ISF capabilities. Since 2013, $771 million in FMF and more than $2.5 million in International Military Education and Training has gone towards the development of Iraq’s military. FMF has supported ISF logistics capacity building, professionalization and training, platform-specific sustainment, border security, and equipment to support Iraqi counter terrorism forces.

The United States failed to say anything detailed about Iraq’s request for AH-64s or expediting delivery of the F-16 and other heavy weapons. It did not expand the official U.S. advice and assists beyond a nominal 4,500 personnel or indicate it would expand the role of such personnel to go forward and help create real combat capability.

No reassessment was made of the fact that the Iraqi National Security Forces had become even more ineffective and corrupt under Maliki than the United States had initially estimated, that Iran and the Shi’ite militias present greater problems, that Arab-Kurdish differences remained critical, and that only token progress was made in winning back Sunni support in the west.

Instead, the Obama administration issued a map in mid-April that tried to show that “ISIL can no longer operate freely in roughly 25 to 30 percent of populated areas of Iraqi territory where it once could.” These areas translate into approximately 13,000 to 17,000 square kilometers (or 5,000 to 6,500 square miles).

This map was timed for Prime Minister Abadi’s visit, and drawn in ways that showed far more gains than a similar map U.S.CENTCOM had issued in March that claimed that, “ISIL can no longer operate freely in roughly 20–25 percent of populated areas of Iraqi territory where they once could. These areas translate into approximately 11,000–13,500 square kilometers (4,100–5,200 square miles).

It also was an exercise in “spin” that ignored the fact much of the territory involved was not held by any force, had involved fighting in and out of areas with little population or was a desert, and used a key qualification like “operate freely” that raised serious questions as to whether the exercise had any real strategic meaning.

A Strange Kind of Sort of “Nonintervention” Fighting in Syria

The United States has flown strikes against jihadist targets in Syria as well as Iraq since August 2014, and fighting an enemy whose primary base is on Syrian territory means fighting in Syria as well as in Iraq. The nature and effectiveness of the strategy behind this U.S. military involvement, however, has been even more unclear than has been the case in Iraq.

As in Iraq, the Department of Defense has only reported the total targets damaged or destroyed in both Iraq and Syria, which consist largely of buildings, staging areas, and fighting positions. Maps of the size and target of U.S. strikes like those that BBC provides using USCENTCOM data show, however, that the majority of the air strikes flown in Syria have not been flown directly against the Islamic State. They have been flown against targets like Kobani (Cobane) to help the Syrian Kurds and other relief efforts and seem more a response to media coverage than strategic need.

The United States has never publicly explained the strategy for its air and cruise missile strikes in Syria or what they have accomplished. The Defense Department has avoided making any public assessment of their strategic or military effect, although U.S. officers and officials have individually made guesstimates about the total number of dead fighters and have indicated in background briefings that the strikes have had an impact in killing key Islamic State and other jihadist leaders and have reduced their sources of funding and holdings of weapons.

The United States does still talk about working with other Arab allies to train some 5,000 moderate Syrian rebels, but the only faction it ever seriously aided—the somewhat ironically named Harakat Hazm or Steadfastness Front—has been effectively destroyed by the Jabat Al Nusra Front, which is tied to al Qaeda. Harakat Hazm first suffered major defeats near Idlib in November 2014 in spite of limited U.S. air support and was virtually eliminated when it lost its headquarters in Aleppo in March 2015.

Discussions about buffer zones with Turkey have not led to any more action than earlier U.S. talk about red lines relating to chemical weapons. Cooperation with various outside Arab governments has remained limited and has been as incoherent and inconsistent as the efforts of each such Arab government. Negotiations have so far failed to produce any progress. Iran and Russia continue to support Bashar al-Assad, and the rebel factions actually fighting Assad are dominated by the Islamic State, supporters of al Qaeda and less hardline jihadist groups.

The human impact of the fighting has been steadily more devastating. The United Nations and U.S. Agency for International Development (USAID) reported in April 2015 that Syria—with a population around 18.2 million—had 3.9 million refugees outside the country and 12.2 million at risk within it, of which 7.6 million were IDPs who had lost their homes, businesses, and jobs. Some 4.8 million Syrians were effectively under siege and had limited or no access to aid.

This has created a more explosive legacy for the future—both in Syria and in the neighboring states affected by refugees and Syrian instability—and the population of Syria also started from a far lower base of wealth than Iraq or any Gulf state. The CIA could not make reliable estimates after 2012, but the per capita income of Syria was only $5,100 in 2011. CIA did estimate that direct unemployment rose to 33–35 percent by 2014, and underemployment would raise this percentage sharply. It had become brutally clear that economic recovery could not begin without political stability and that Syria would lag in development for a decade after that, creating the kind of conditions that help breed division and extremism in the interim.

The United States did become a major aid donor after 2011, but it had no better civil plans than military ones. The Obama administration’s overall strategy seemed to be one of playing along with the efforts of Arab allies to create some effective moderate opposition, while trying to limit the aid provided to Islamist extremist elements, supporting largely meaningless token U.S.-aided training of “5,000” rebels, limiting extremist gains by bombing when such gains received serious media attention, killing key rebel leaders from the air when this seemed possible, and depriving the Islamic State of revenues and support where possible.

The U.S. aid effort remains critical, but in strategic terms, the United States now seems to rely on the hope that some mix of containment, burn out, and negotiation will someday help. Put differently, its strategy seems to consist of having no strategy for active intervention other than a bombing campaign that is focused on the Islamic State and inevitably has some indirect effect in helping the Assad regime and its Iranian and Hezbollah supporters, as well as rival jihadist groups. The administration has never addressed the issue of how Iraq could become secure, even if it took back all lost territory in Iraq, as long as the Islamic State or some other jihadist extremist group remain a major force just across the border from Iraq in Syria.

Iran: The Regional Wild Card and U.S. Strategic Partnerships with the Arab Southern Gulf States, Jordan, Egypt, and Turkey

The United States may well have made real progress in negotiating some limits to Iran’s nuclear weapons program. More broadly, however, the U.S. approach to Iran has achieved little more than strategic incoherence, and Iran seems to be making slow but significant gains in expanding its strategic influence:

    • The United States was actively pursuing a nuclear arms control negotiation with Iran as part of a P5+1 effort. It had reached what seemed to be a promising framework agreement, but it was far from clear it could either negotiate a final agreement by an end of June deadline or overcome the objections of the U.S. Congress and political pressure from Israel.
    • As noted earlier, the United States was involved in major strategic competition with Iran for influence in Iraq, while both states were operating in parallel to try to defeat the Islamic State.
    • Iran was playing a key role in supporting the Assad regime in Syria in opposition to the United States, while also supporting Hezbollah and arming it with a massive array of rockets and missiles that could be used to strike Israel (or any Arab opponent).
    • Iran had provided arms and rocket materials to Hamas and the Palestine Islamic Jihad (PIJ) in Gaza, compounding the problems in Israeli-Palestinian negotiations and helping to trigger a new round of fighting in 2014.
    • Iran was providing at least some support to Shi’ite extremist opposition movements in Bahrain.
    • Iran had slowly increased its support to the Houthi Shi’ite insurgents in Yemen. The Houthi had come to effectively dominate the capital and much of the populated areas in western Yemen and threaten Aden.
    • Iran was building up a major conventional ballistic missile, cruise missile, UAV/UCAV, and long-range artillery rocket threat to the Arab Gulf. This threat was serious enough for the United States to deploy ballistic missile defense ships, encourage the Arab Gulf states to buy PAC-3 missile defenses and to consider buying THAAD theater ballistic missile defenses.
    • Iran was steadily building up a mix of conventional and asymmetric warfare forces that could threaten tanker traffic and a wide mix of sea and shore targets in the Arab Gulf states. These forces included submarines, submersibles, smart and dumb mines, long-range land/sea/air launched antiship missiles, antiship missile patrol boats, marine and special forces units, amphibious raid forces, and UAV/UCAVs.
    • The United States had responded by sending patrol boats and mine warfare assets to the Gulf, along with a Special Forces command ship, improving its air and naval capabilities in the region, stepping up joint exercises with its Arab allies, and working with Arab Gulf states to improve their military forces with a combination of advisers and massive arms transfers. A Congressional Research Service study reported $86.6 billion in proposed U.S. arms transfers to Saudi Arabia alone during 2010–2013.
    • •    Iran’s actions interacted with the broader and increasingly more violent struggle for the future of Islam and the growing polarization of Sunnis from Shi’ites and other sects that interacted with the growing threat of jihadist extremism. It heightened tensions in Lebanon, Syria, Iraq, and Yemen and led to a growing confrontation between Iran and Saudi Arabia and the other Gulf states after the Houthi takeover of much of Yemen in March and early April 2015. It made what some had once called a clash between civilizations a growing war within Islam.

This mix of strategic competition, arms control, rising threats, and indirect cooperation in Iraq had so many conflicting elements that it again seemed to be largely reactive and without any clear strategic plan beyond achieving a framework for a nuclear arms control agreement.

USCENTCOM did seem to have a more coherent strategy for cooperation with the Arab Gulf states, but it was unclear what kind of allied Arab forces it was trying to build, what mix of U.S. and allied capabilities would result, at what cost, and over what period of time, and what level of net assessment if any had been made of the trends in the regional balance and Iranian nonnuclear military threats and gains in regional strategic influence.

It is clear that the United States has been providing major arms transfers to key allied states like Saudi Arabia, the United Arab Emirates (UAE), and other Gulf Cooperation Council (GCC) states; has increased its support to Jordan; has resumed arms transfers to Egypt; and has sought to ease the problems and tensions arising from its indecisiveness in Syria, political choices in Egypt, invasion of Iraq, and failure to keep its allies informed of the details of its nuclear negotiation with Iran.

U.S. success, however, has been mixed at best and a high level of strategic distrust remains, particularly in Egypt and Saudi Arabia. The United States has also only had moderate impact in ending the conspiracy theories in the Arab Gulf that it was somehow turning away from its Arab alliances and planning to somehow partner with Iran. Absurd as these theories were, they were tangible indicators of the level of uncertainty in Arab perceptions of the U.S. role in the region in spite of all the U.S. actions to the contrary.

As for Turkey, the United States has damped the more public tensions and has had a considerable level of quiet cooperation at the military level. But, no strategy has yet emerged for broader cooperation in Syria, Iraq, or the rest of the region.

Civil War and Strategic Collapse in Yemen

To put into context how quickly the collapse of Yemen’s central government came, consider that President Obama had described Yemen as a strategic model for the entire region as recently as September 10, 2014:

This counterterrorism campaign will be waged through a steady, relentless effort to take out ISIL wherever they exist, using our air power and our support for partner forces on the ground. This strategy of taking out terrorists who threaten us, while supporting partners on the front lines, is one that we have successfully pursued in Yemen and Somalia for years. And it is consistent with the approach I outlined earlier this year: to use force against anyone who threatens America’s core interests, but to mobilize partners wherever possible to address broader challenges to international order.

As late as March 25, 2015, ABC News was quoting White House press secretary Josh Earnest still stating that the United States still could “enjoy the benefits of a sustained counterterrorism security relationship with the security infrastructure that remains in Yemen,” and that, “[t]he White House does continue to believe that a successful counter-terrorism strategy is one that will build up the capacity of the central government to have local fighters on the ground to take the fight to extremists in their own country…That is a template that has succeeded in mitigating the threat that we face from extremists in places like Yemen.”

The United States has been able to continue some strikes against Al Qaeda in the Arabian Peninsula (AQAP) in Yemen, but its cooperation with Saudi Arabia in trying to create a new Yemeni government created such deep division in Yemen’s Sunni political leadership and the Yemeni security forces that both collapsed. President Abd-Rabbu Mansour Hadi had to first flee from Sanaa to Aden and then to Saudi Arabia. By March 22, 2015, the United States had had to evacuate its embassy, military trainers, and counterterrorism forces at the al-Anad air base near the city of al-Houta.

The end result was that the United States had to shift from concentrating on a counterterrorism mission against AQAP to a far broader effort to limit Houthi expansion and the potential increase in Iranian influence over Yemen. In practice, the fact the United States no longer had an active presence in Yemen meant supporting the Saudi lead in creating a military alliance of ten Sunni states including four of the five other members of the GCC (Kuwait, Bahrain, Qatar, and the UAE), as well as Jordan, Morocco, Egypt, Sudan, and Pakistan.

This has been followed by a Saudi-led air campaign against the Houthi that originally seems to have been intended to force the Houthi to allow the return of Hadi, but then had to be redirected to try to contain Houthi expansion and ties to Iran while creating a naval presence that will ensure Iran cannot deploy its navy or provide military resupply by sea.

Saudi Arabia is reported to have moved some 150,000 military and security forces to the border and asked Pakistan for support in land operations in Yemen, but there is no clear indication as yet that a land campaign has actually been planned. Instead, Saudi Arabia seems to have focused on using bombing strikes to try to force the Houthi to give up their political and territorial gains while taking the lead in trying persuade Sunni tribal elements in Yemen to unite against the Houthi.
It is far from clear that such a mix of bombs, bribes, and blockades will work. It is all too likely that the fighting in Yemen will increase the divisions between Iran and the Sunni Gulf states, the broader tensions between Sunnis and Shi’ites and other religious minorities, and create more violent extremists.

The good news for the United States is that it has seen Saudi Arabia and other key GCC states emerge as much stronger strategic partners and increased unity between them and the other key moderate Arab states that are U.S. strategic partners. The bad news is that U.S. strategy in Yemen so far seems to consist largely of being driven out and being absent.

The Not So “Good War” in Afghanistan and Pakistan

The final link in the lack of coherent, tangible U.S. strategy, plans, programs, and budgeting lies in what the Obama administration once called the “good war.” The administration has somewhat eased the timing of its withdrawal from Afghanistan, but it still has no credible plan for supporting Afghan forces, no clear strategy for supporting Afghanistan in economic terms, and no clear strategy at all for dealing with a Pakistan that is still a partial sanctuary for the Taliban and other extremists and seeing steadily rising levels of extremist violence in the rest of the country.

In spite of the visit of Afghanistan’s new president to Washington, the United States has not shown it has an effective strategy for Afghan transition, is willing to aid Afghanistan on a conditions-based level, or has a broader strategy for Pakistan and Central Asia. It has systematically downplayed the rise in Afghan civil and security force casualties reported by the United Nations, and expansion of insurgent areas of influence reported by the United Nations and German and other intelligence agencies.

It has not publicly addressed warnings by figures like the Afghan interior minister Noor-ul-Haq Ulumi that have been reported in the Washington Post. Ulumi warned in April that 11 Afghan provinces faced high security threats and an additional 9 faced medium-level threats. He also warned that Pakistan’s offensive against its own Taliban in North Waziristan was creating a major new threat and pushing insurgents into Afghanistan. “The foreigners are behind the recent insecurity in the country.”

The United States has not reacted to the economic warnings of World Bank and IMF analysts. It has not succeeded in helping the Afghan government create anything like a full range of ministers and provincial and district officials as part of the new government. Moreover, the United States does not provide enough train and assist military personnel to effectively cover all of Afghanistan’s corps, much less provide help to its combat unit Kandaks and police.

The administration’s decision to keep some 9,800–10,800 military personnel in country has not been tied to any assessment of requirements and impact and must be kept in the perspective that many are needed simply to support and protect U.S. operations. NATO reported that only 6,839 U.S. military personnel had actually been assigned directly to participate in the Resolute Support Mission as of February 18, 2015, and that two other key train and assist countries were providing low numbers: Germany some 850 and Italy some 500. The entire total—which included some 40 countries, many of which had contingents too small and too subject to national caveats to really be effective—now totaled around 13,195.

Dealing with the Complexity Crisis in U.S. Strategy

There are no simple or easy ways to deal with the sheer complexity of U.S. strategic needs, and none of the key work in shaping real-world plans and actions can be done from outside government. U.S. strategic success depends on an administrations ability to act successfully and decisively, and not on words and concepts, either inside or outside government.

This administration does face an extraordinary mix of challenges, ones it cannot easily prioritize and certainly cannot afford to simplify, spin, and ignore. These challenges include the broad need for changes in the U.S. and allied force posture and strategy in Europe and Asia. They also include dealing with a broad series of actual conflicts in the Middle East, Africa, and South Asia, where the United States must rely on strategic partners to an extraordinary degree.

There often are no good options, no ways to shape even the near-term outcome with a high probability of success, and no ways to eliminate uncertainty and the need to react. At the same time, this overview of U.S. challenges shows again and again that the United States has relied far too much on concepts and rhetoric and failed to develop and implement credible strategic plans, provide the required resources, and create that kind of transparency that can win congressional and public support.

The fundamental question that arises in each case is not the need for easy and simple solutions but rather to accept the sheer complexity and uncertainty of a very different and rapidly changing world. What also arises is the need to stop confusing concepts and rhetoric with strategy, spin with transparency, and a focus on fighting sequestration with anything approaching an effective approach to the planning, programming, and budgeting necessary to create effective U.S. national security programs—both civil and military.

In every case, there is a clear need for the administration to have developed meaningful net assessments and risk assessments, tied strategy to clear plans, made the proper resources available, defined strategic partnership in tangible and credible terms, and developed credible narratives and metrics to measure effectiveness.

Moreover, the administration must do so with a sufficient level of transparency and depth to show it has strategies that are properly formed, adequately resourced, and are as effective as possible. Today, it has created a massive credibility gap, one where far too much domestic and allied distrust seems justified.

At the same time, there is an equal need for Congress to stop calling in vague terms for strategy and insist on tangible, credible legal requirements and that suitable classified and public reports be provided to justify the administration’s budget requests and create some basis for bridging the partisan void.

Commentary is produced by the Center for Strategic and International Studies (CSIS), a private, tax-exempt institution focusing on international public policy issues. Its research is nonpartisan and nonproprietary. CSIS does not take specific policy positions. Accordingly, all views, positions, and conclusions expressed in this publication should be understood to be solely those of the author(s).

© 2015 by the Center for Strategic and International Studies. All rights reserved.