Архив за месяц: Декабрь 2014

Публичная дипломатия Министерства обороны США в начале 21 века

Т.Б. Аничкина,
н.с., Центр военно-политических исследований,
Институт США и Канады РАН [1]

Введение

Одним из основных вызовов 21 века для Соединенных Штатов, в том числе для Министерства обороны, стала необходимость эффективной адаптации к стремительно меняющейся международной ситуации, основной характеристикой которой стала трансформация баланса сил, появление новых субъектов мировой политики и нетрадиционных моделей конфликтов. Размывание привычных границ между внутренней и внешней политикой, государственными и негосударственными акторами, состоянием войны и мира является одним из признаков вышеуказанных изменений и приводит к пересечению сфер деятельности американских гражданских и военных ведомств за рубежом. Повышение роли негосударственных акторов и их транснациональной активности, в первую очередь в рамках террористических и экстремистских сетей, а также быстрое развитие глобальных информационных систем, заставляет Пентагон искать новые подходы к решению задач национальной обороны и безопасности. Одним из таких подходов, дополняющих традиционные военно-силовые инструменты, стало участие американского военного ведомства и вооруженных сил в разработке и осуществлении курса публичной дипломатии.

Военные и информационные инструменты, используемые Министерством обороны, составляют один из основных элементов более широкой коммуникационной стратегии, разработанной правительством США. Указанные инструменты можно условно разделить на три группы: информационные операции, психологические операции и связи с общественностью. К ним также зачастую относят обеспечение поддержки гражданского компонента публичной дипломатии, осуществляемого силами Государственного департамента.

Мероприятия, реализуемые Министерством обороны США в рамках публичной дипломатии, объединены общей концепцией под названием «стратегическая коммуникация» (strategic communication). За реализацию этой концепции несут совместную ответственность заместитель министра обороны по военно-политическим вопросам и помощник министра обороны по связям с общественностью.

В официальных документах стратегическая коммуникация определяется как «целенаправленные усилия правительства США по пониманию и привлечению ключевых зарубежных аудиторий для создания, упрочения или поддержания условий, благоприятных для продвижения американских государственных интересов, политики и целей посредством реализации программ и планов, продвижения идей, взглядов и материальных благ, согласованных с применением прочих инструментов национальной мощи и повышающих эффективность последних» [2]. Основными характеристиками этой концепции являются: трактовка стратегической коммуникации как процесса (в противоположность ее трактовке как набору ресурсов, институтов и мероприятий); интеграция различных направлений деятельности (связи с общественностью, информационные операции, перемещения войск и т.д.); стратегическая значимость (содействие реализации национальных целей); двусторонность (познание целевой аудитории не менее важно, чем воздействие на нее); неограниченность информационной сферой (понятие «физической коммуникации» подразумевает, что действия также несут определенную идейную нагрузку) [3].

В число непосредственных задач стратегической коммуникации входят:

  • повысить доверие к США и легитимности их действий;
  • ослабить доверие к противнику и легитимности его действий;
  • убедить избранную аудиторию предпринять конкретные действия в поддержку целей США или международного сообщества;
  • заставить конкурента или противника совершить или воздержаться от конкретных действий [4].

Процесс стратегической коммуникации требует координации усилий как по горизонтальной (между Министерством обороны, Государственным департаментом, другими федеральными ведомствами и – там, где это целесообразно, – с зарубежными партнерами), так и по вертикальной (на всех уровнях структуры командования) линии.

Стратегическая коммуникация как концепция разрабатывалась в течение последних десяти лет военными чиновники, такими как генерал Дэвид Петреус, который признал, что глобальная война с терроризмом не может быть выиграна только оружием. Стратегическая коммуникация является процессом, направленным на то, чтобы использовать отношения, обучение и другие факторы, которые способствуют установлению эффективной связи с иностранной аудиторией.

Интересно, что этот вид военной деятельности используется не только в зонах конфликта, но также может быть применен для предотвращения конфликтов в мирных регионах. С военной точки зрения, полковник Стивен Перкинс утверждает, что военные связи с зарубежной аудиторией могут служить «некинетическим мультипликатором силы», который мог бы помочь смягчить или даже решить возникающие проблемы [5].

Информационные операции

Информационная операция определяется как «комплексное использование в военных операциях сил и средств информационной сферы во взаимодействии с другими силами и средствами для оказания влияния, блокирования, искажения или получения контроля над процессом принятия решений реального либо потенциального противника, одновременно обеспечивая оборону собственного» [6].

В 2010 году тогдашний министр обороны США Роберт Гейтс приказал провести предварительную оценку эффективности концепции стратегической коммуникации и информационных операций, которая включала анализ роли, характера, определения, организации, ресурсов, профессиональной подготовки и образовательных программ в рамках этих двух программ.

По результатам оценки Министерство обороны предприняло следующие действия. С 1 октября 2010 года функции главного советника и надзор за осуществлением информационных операций были переданы от заместителя министра обороны по разведке заместителю министра обороны по военно-политическим вопросам. Последний контролирует работу на соответствующем направлении всех подразделений потенциально негативной коннотацией термина «психологические операции», в дополнение к признанию этого термина недостаточным для охвата всех видов соответствующей деятельности. Например, военное радиовещание в период проведения спасательной операции на Гаити после землетрясения, которое сообщало населению, где можно получить еду, технически являлось психологической операцией. Полковник Карл Айерс, бывший глава управления психологических операций КНШ, отмечает, что смена названия не влияет на характер соответствующей деятельности по отношению к иностранной аудитории и маловероятно, чтобы она прижилась среди старшего поколения военных лидеров [8].

Операции по информационной поддержке действий войск – это «спланированные операции по доведению избранной информации и данных до иностранных аудиторий для оказания воздействия на их эмоции, мотивы поведения и объективное мышление с тем, чтобы в конечном итоге повлиять на действия зарубежных правительств, организаций, групп граждан и индивидов в благоприятном для инициатора такого влияния направлении» [9].

Психологические операции является разновидностью информационных операций, которые наиболее тесно связана с общественной дипломатией.

Психологические операции преследуют следующие цели: (1) донесение информации до высшего руководства в целях недопущения поведение, которое вредит национальным интересам США, (2) нацеливание на определенную иностранную аудиторию в целях ее отделения от государственного руководства противника и создания внутренней напряженности [10]. На первый взгляд, общественную дипломатию и психологические операции можно рассматривать как в значительной степени дублирующие друг друга. Оба вида деятельности стремятся использовать средства печати и другие СМИ для того, чтобы воздействовать на иностранную целевую аудиторию. На практике же, между ними существуют несколько ключевых различий:

  1. Психологические операции стремятся влиять на общественное мнение в определенном направлении, способствующем продвижению интересов США. Публичная дипломатия, напротив, сосредоточена на более широких целях, таких как диалог, культурный обмен и взаимное понимание. Она направлена на просвещение и информирование, а не на влияние на общественное мнение в определенном направлении.
  2. Психологические операции нацелены на определенный район или аудиторию, имеющие решающее значение для успеха миссии, в то время как публичная дипломатия занимается, как правило, целой страной или регионом.
  3. Психологические операции включают распространение информации по конкретным вопросам, которые влияют на успех военной миссии. Общественная дипломатия затрагивает широкий круг вопросов, которые относятся к политике США, таких как торговая политика, здравоохранение, внешняя политика и образование.
  4. Секретный характер психологических операций не согласуется с открытостью проведения курса общественной дипломатии.

Cвязи с общественностью

Деятельность по связям с общественностью может быть направлена как на внешнюю, так и внутреннюю аудитории, которыевзаимодействуютсМинистерствомобороны. Определяющей характеристикой связей с общественностью является необходимость поддержания отношений доверия, а также способность максимально ясно транслировать свои идеи, одновременно оказывая противодействие попыткам дезинформации и навязывания ложных представлений о политике США. Полковник Айерс отметил , что эффективность этого направления публичной дипломатии зависит от ее масштаба и последовательности проведения, в чем, как он отметил, особенно сильны военные [11].

Основными проблемами в области связей с общественностью в военной сфере являются дефицит тренировочных программ и отсутствие профессиональных перспектив для специалистов. В 2006 году бывший министр обороны Д. Рамсфелд отметил, что в некоторых случаях военным чиновникам, занятым в сфере связей с общественностью, не хватало опыта работы с цифровыми и трансляционными СМИ. Он также отметил, что должность специалиста по связям с общественностью не рассматривается военными как карьерное повышение в связи с тем, что работа с неблагоприятным восприятием средствами массовой информации может повредить имиджу индивида [12]. В результате наблюдается тенденция к превращению этого вида деятельности в рамках военного ведомства в статическое поле, где нет места для инноваций и риска.

Профессиональная подготовка является неотъемлемой частью эффективной работы по связям с общественностью, и даже непреднамеренные ошибки могут стать разрушительным для национального имиджа. В одном случае, например, бывший сотрудник Информационного агентства США (U.S. Information Agency) подверг критике выплату Министерством обороны более 300 млн. долл. иракским журналистам за размещение в местных СМИ новостных сообщений, выставляющих политику США в выгодном свете. Он отметил, что никогда не следует платить за размещение материалов в иностранных средствах массовой информации, потому что это ставит под угрозу доверительные отношения с местной аудиторией. Такое поведение, пусть и невольно, нарушает границу между рекламной (или даже пропагандистской) деятельностью и связями с общественностью [13].

Общественная дипломатия гражданских ведомств

Бывший министр обороны Р. Гейтс отметил, что дискредитация экстремистской идеологии и разгром экстремистских движений требует последовательного достижения малых успехов в течение длительного периода времени [14]. Признание того, что эти успехи будут достигнуты с использованием комбинации «мягкой» и «жесткой» силы является ключевым, так как практика публичной дипломатии является одним из основных инструментом «мягкой» силы: она выступает в качестве дополнения к традиционной дипломатии, и представляет собой специализированную область деятельности, которой должны заниматься тщательно подготовленные специалисты [15].

Американское законодательство предусматривает, что курс общественной дипломатии проводится Государственным департаментом в соответствии с 22-м разделом Кодекса законов США, в то время как военн ый бюджет и проведение военных операций регулируются в соответствии с Разделом 10. Так как Министерство обороны и Государственный департамент отчитываются перед разными бюджетно-контрольными органами, финансирование их мероприятий в рамках курса общественной дипломатии определяется отдельно, даже если сами мероприятия частично перекрывают цели друг друга в практическом применении.

Раздел 22 предписывает государственному секретарю США обеспечить условия для того, чтобы публичная дипломатия стала неотъемлемой частью национальной внешней политики, совместно с Советом управляющих вещанием (Broadcasting Board of Governors) разрабатывать всеобъемлющую стратегию для использования ресурсов общественной дипломатии, а также определять долгосрочные цели проводимого курса.

В частности, Раздел 22 определяет, что общественная дипломатия должна, «будучи нацеленной на развитые и развивающиеся страны, а также ограниченную и широкую аудитории, использовать соответствующие средства массовой информации, чтобы правильно разъяснять внешнюю политику Соединенных Штатов правительствам и населению этих стран с целью увеличения поддержки американской политики и представления новостей и информации» [16].

Другие определения, например, определение Информационного агентства США 1997 года, выходят за рамки целей внешней политики Соединенных Штатов и включают национальные интересы и развитие долгосрочных отношений с зарубежными акторами.

Знание особенностей другой культуры является сложной, но неотъемлемой частью эффективной коммуникации. Знание языка, региональной политики и текущей ситуации требует долгосрочных инвестиций в понимании других культур и участия экспертов, ученых и частного сектора. Без этого, «мы [США. – прим. авт.] просто производим бессмысленный шум» [17]. Марк Дэвидсон, в настоящее время специалист по связям с общественностью Государственного департамента США в Пакистане заявил: «Мы небезосновательно считаем себя таким же необходимым и современным оружием, каким сегодня владеет Министерство обороны» [18].

Общественная дипломатия, которую ранее проводило Информационное агентство США, а теперь Государственный департамент, имеет несколько важных особенностей:

  • Внутренне присущая способность строить долгосрочные отношения, работающие в отличных от военных миссий временных координатах.
  • При определенном пересечении с психологическими операциями Министерства обороны, общественная дипломатия Государственного департамента также фокусируется на таких областях, таких как культурные обмены и языковые программы, которые не входят в компетенцию Пентагона.

• Она реализует такой подход к работе со СМИ, информационному вещанию и распространению американских ценностей и культуры, который специально разработан для содействия развитию диалога и разъяснению различных вопросов широкой аудитории.

Значительным отличием от публичной дипломатии, проводимой Министерством обороны, является также то, что Государственный департамент не связан обязательной для военного ведомства стратегией завершения операции. Курс гражданской публичной дипломатии может быть рассчитан на конкретный период или неопределенное время. Кроме того, Государственный департамент поддерживает весь спектр американской внешней политики за рубежом – отношения бизнеса, экономическое развитие, права человека – эта способность к комплексности и глубине просто не может быть интегрирована в ориентированные на конкретную цель военные решения.

Так, культурные центры, «американские уголки» и программ обмена, такие, например, как программа Фулбрайта, являются эффективными инструментами общественной дипломатии, которые просто не входят в компетенции военных миссий

Министерства обороны. Они носят долгосрочный характер и имеют целью построение отношений, что не обязательно связано с непосредственным успехом миссии (в отличие от психологических операций, призванных оказывать влияние на местную аудиторию).

Образовательные и культурные программы целиком находятся в сфере деятельности Государственного департамента и Агентства США по международному развитию. Американские центры (укомплектованные американскими сотрудниками) и «американские уголки» существуют для того, чтобы обеспечить образовательные, культурные и языковые материалы для зарубежной аудитории.

Марк Дэвидсон высказал сомнение в том, что военное ведомство может эффективно спонсировать культурные центры. Он указал на конфуцианские центры, которые были созданы в Соединенных Штатах при финансовой поддержке китайского отделения Международного языкового совета с тем, чтобы содействовать изучению китайского языка, культуры и ценностей. Что бы произошло, если бы спонсором этих центров выступила Народно-освободительной армии Китая? Иностранная публика, вероятно, рассматривала бы эти центры в совершенно ином качестве [19].

Инструменты общественной дипломатии

Американские ведомства, занимающиеся публичной дипломатией за рубежом, часто обращаются к иностранной аудитории через местные средства массовой информации. Все тексты публичных выступлений, заявлений, статей должны пройти через отдел по связям с общественностью, чтобы получить разрешение на обнародование. Тесные взаимоотношения с местными репортерами и журналистами являются выгодными для обеих сторон. Предоставление точной и правдивой информации местным источникам новостей способствует установлению доверительных отношения между журналистами и сотрудниками американских служб. Кроме того, вопросы, которые задают журналисты, могут быть весьма полезны в плане изучения общественного мнения в стране. Американские эксперты утверждают, что «укрепление коммуникационных связей на местах и привлечения иностранных средств массовой информации для освещения политики Соединенных Штатов должно стать приоритетом для общественной дипломатии» [20].

Вопрос о том, насколько тесными должны быть такие контакты, в первую очередь заботит Министерство обороны. Марк Уайтхаус, возглавляющий программу Глобальных медийных инициатив в IREX – компании, которая получила контракт на 1,69 млн. долл. за консультационные услуги по работе со СМИ в Ираке, заявил: «Министерство обороны, на мой взгляд, не может быть подходящим контрагентом для развития местных СМИ. У министерства свои задачи – проведение психологических операций, которые слишком отличаются от целей развития средств массовой информации в стране» [21].

Одна из проблем в работе с иностранными СМИ – представление сбалансированной точки зрения. Например, незадолго до начала иракской операции в 2003 году Министерство обороны США начало разработку плана по созданию свободных СМИ в Ираке после вторжения. Роберт Райли, бывший директор радиокорпорации «Голос Америки» был нанят для исполнения обязанностей директора проекта иракской медиасети (Iraqi Media Network – IMN). Проект столкнулся с проблемой доверия со стороны аудитории, так как новостной сети было поручено транслировать официальную информацию Временного коалиционного правительства, при практически полном отсутствии возможности производить собственный независимый контент. С другой стороны, у американского Конгресса возникли проблемы с размежеванием целей IMN и программы Совета управляющих вещанием стоимостью 100 млн. долл. в год по трансляции на Ближний Восток через радио Sawa и телеканал al-Hurra. Последние уже выполняли задачу общения с иностранной аудиторией под руководством Совета управляющих вещанием и специалистов общественной дипломатии.

Безусловно, есть и успешные примеры информационно-пропагандистской деятельности Министерства обороны США. Например, когда сторонники Муктады ас-Садра объявили, что организуют «марш миллионов» в поддержку своего лидера, американские военные засняли происходящее на видео и отправили в местные новостные издания. Запись наглядно продемонстрировала, что собравшихся на демонстрацию насчитывалось не более 10 тыс., причем большинство из них несли не фотографии ас-Садра, а национального иракского флага [22].

Военная поддержка публичной дипломатии

Таким образом, военные не проводят непосредственно публичную дипломатию. Министерство обороны поддерживает усилия США по публичной дипломатии и осуществляет свою деятельность в поддержку военных миссий. Пентагон, тем не менее, играют ключевую роль в обеспечении безопасности, тактической и материально-технической поддержки гражданских общественных дипломатических миссий и может принимать более активное участие в этих усилиях в зонах конфликтов, которые являются небезопасными для обычной гражданской деятельности. Соответственно, в определенных ситуациях военные могут планировать логистические и бюджетные аспекты, а также вопросы обеспечения безопасности дипломатических миссий Государственного департамента. Этот процесс предусматривает совместную работу и определяется задачами американского посольства в данном регионе и военно-стратегическими целями США. Военная поддержка безусловно необходима в зонах конфликтов, где осуществление нормальной деятельности небезопасно для гражданских лиц.

Министерство обороны делало несколько попыток институализировать этот процесс, хотя некоторые из этих усилий подверглись критике за пропаганду, отсутствие прозрачности и высокий уровень секретности, что потенциально может поставить под сомнение усилия Пентагона в этой области. Например, управление поддержки общественной дипломатии (Defense Support to Public Diplomacy) было создано в 2006 году с тем, чтобы «содействовать достижению целей внешней политики США посредством понимания, информирования и влияния на внешнюю аудиторию и общественных деятелей, а также расширения диалога между американскими гражданами и организациями и их коллегами за рубежом» [23]. Ключевой для управления стала задача сформировать прочные партнерские отношения с Государственным департаментом и другими ведомствами, чтобы способствовать созданию общей картины мероприятий, проводимых в области публичной дипломатии. Управление было закрыто весной 2009 года из-за обвинений в отсутствии прозрачности и выходе за рамки мандата. Американские военные в Афганистане, как сообщается , были не согласны с материалами Управления по таким чувствительным вопросам, как число жертв среди гражданского населения. Сообщалось, что они «указывали на то, что эта информация будет рассматриваться афганской общественностью как вопиющая пропаганда, и отказались ее использовать» [24].

Столь же неудачным оказался проект-предшественник – Управление стратегического влияния (Office of Strategic Influence), которое было создано после террористических атак 11 сентября 2001 года и закрыто в 2002 году в ответ на слухи о том, что оно предназначено для дезинформации иностранных СМИ, пропаганды и оказания воздействия на те зарубежные медиа, которые транслируют информацию «вневерномракурсе».

Бюджетные ограничения

Конечно, существуют объективные препятствия на пути создания новых институтов, занимающихся публичной дипломатией. После окончания холодной войны правительство США опиралось прежде всего на свои вооруженные силы, которые и стали лицом американского присутствия за рубежом. Закрытие в 1999 году Информационного агентства США создало вакуум в области публичной дипломатии, заполненный Государственным департаментом со сравнительно небольшим бюджетом. Кроме того, «глобальная война с терроризмом» расширила сферу мероприятий, которые в соответствии с Разделом 10 можно было рассматривать в рамках бюджетных полномочий Министерства обороны. Это привело к огромному дисбалансу между финансированием деятельности Пентагона и Государственного департамента.

В 2007 Р. Гейтс отмечал, что бюджет Министерства обороны (за вычетом стоимости операций в Ираке и Афганистане) составлял почти полтриллиона долларов, в отличие от 36 млрд. долл. бюджетного запроса Государственного департамента [25]. C 2007 года этот разрыв только растет. В 2011 бюджетный запрос на финансирование Государственного департамента и Агентства США по международному развитию составил 52,8 млрд. долл., запрос министерства обороны – 708,2 млрд. долл. [26]. При этом деньги, выделенные на гражданскую публичную дипломатию, тратятся на целый ряд мероприятий, в том числе дипломатическое и консульское представительство, образовательные и культурные обмены, центры взаимодействия Восток-Запад и т.д.

Марк Дэвидсон задает немало важных вопросов о бюджетном дисбалансе между Министерством обороны и Государственным департаментом: «Мы пилим сук, на котором сидим, когда даем слишком много денег Пентагону и недофинансируем Госдеп в этой области. Может возникнуть проблема доверия к США, которая затрагивает самые основные вопросы американской идентичности. Являемся ли мы, как древний Рим, военизированной сверхдержавой, которая взаимодействует с миром через военные контингенты? Или мы совсем другая страна?» [27].

Вероятно, размежевание общественной дипломатии и военных миссий и бюджета и концентрация соответствующих усилий в рамках долгосрочных программ Государственного департамента может стать одной из мер на пути выхода США и их союзников из военных конфликтов. Это повысит легитимность программ публичной дипломатии и станет гарантией для местного населения в том, что они не будут свернуты, как только военная миссия подойдет к концу.

Такая реформа не произойдет в одночасье. Министерство обороны на настоящий момент потратило почти десятилетие на создания надежной базы для проведения эффективных информационных операций. Полное закрытие таких программ представляется необоснованным. Вопрос состоит лишь в том, как совершить поступательный перевод по меньшей мере части этих программ под эгиду Государственного департамента.

Усилия Министерства обороны и Госдепа, безусловно, могут и будут пересекаться. В районах боевых действий или зонах конфликтов, военные склонны принимать на себя функции проводников публичной дипломатии по необходимости, так как гражданские учреждения могут оказаться не в состоянии выполнять свою обычную работу.

Полковник Айерс считает, что военная форма при осуществлении общественной дипломатии является наименее важной проблемой. Он отмечает, что во время пребывания в Камбодже его подразделение оказывало поддержку трем неправительственным организациям, и при этом он не носил форму или оружие. Также в период военного помощи на Гаити, солдаты не носили форменные шлемы. Причина продолжающегося военно-силового присутствия в Афганистане и Ираке, отмечает Айерс, связана с тем, что эти страны по-прежнему являются зоной боевых действий. Военное присутствие во всех остальных случаях реализовывалось по просьбе Государственного департамента и по согласию американского посольства в стране и в соответствии со стратегическими планами политического руководства США [28].

Будущее общественной дипломатии

В 2010 году на лекции в Университете штата Канзас адмирал Майк Маллен указал на важность использования военной силы в сочетании с инструментами «мягкой силы»: «Откровенно говоря, я опасаюсь, что мы продвигаемся в этом направлении недостаточно быстро. В определении курса внешней политики США все еще слишком доминируют военные, она слишком зависима от генералов и адмиралов, возглавляющих наши основные силы за рубежом. Одно дело быть в состоянии и готовности отреагировать на чрезвычайную ситуацию в качестве спасательной службы; совсем другое постоянно оставаться в должности главного пожарного» [29].

Существуют три основные категории проблем, которые необходимо решить для того, чтобы развивать сотрудничество в области публичной дипломатии между Государственным департаментом и Министерством обороны: (1) американское правительство должно решить, какие институциональные механизмы наиболее отвечают интересам проведения общественной дипломатии; (2) соответствующим образом должна быть решена проблема бюджетного дисбаланса ; (3) Вашингтон должен более тщательно подходить к вопросу о том, какой имидж США проектируется на различные аудитории и кто лучше отражает этот имидж – гражданское или военное ведомство.

Одной из причин расширения программ публичной дипломатии Министерства обороны является то, что оно заполняет вакуум ответственности в рамках американского правительства. В отсутствие достаточного финансирования инициатив в области общественной дипломатии со стороны гражданских ведомств Пентагон восполняет этот дефицит за счет наращивания собственных усилий. Однако, последние не могут являться эффективной заменой гражданского участия и опыта.

Существует три варианта увеличить потенциал публичной дипломатии в рамках американского правительства:

1) Воссоздать Информационное агентство США как отдельное юридическое лицо и            направить его усилия на решение современных проблем, таких как борьба с экстремизмом. Информационное агентство сохраняло некоторую дистанцию от краткосрочных задач внешней политики, а также служило в качестве важной площадки для интеграции гражданских и военных инструментов публичной дипломатии. В недавнем исследовании аналитический центр «РЭНД» пришел к выводу, что «если Агентство не может быть ‘выделено’ из структуры Государственного департамента административным решением, Конгресс должен воссоздать его, обеспечить ему должное финансирование и дать ему возможность эффективно использовать современные методы коммуникаций и образования» [30].

2) Нарастить возможности Государственного департамента в области общественной дипломатии, а также создать специализированные органы публичной дипломатии в его структуре. Это предложение находится в соответствии с усилиями Джудит Макхейл, заместителя госсекретаря по публичной дипломатии. В марте 2010 года она перечислила пять целей публичной дипломатии, проводимой в рамках Госдепа, которые включали формирование благоприятной среды, укрепление связей за рубежом, борьбу с экстремизмом, координацию политических целей [31].

3) Создать финансируемый государством научно-исследовательский центр для облегчения межведомственного сотрудничества в сфере общественной дипломатии, при этом оставив осуществление практического курса публичной дипломатии за Госдепом. Такой «бюджетный» вариант учреждения центра для анализа и распространение информации по публичной дипломатии США, может стать компромиссом в условиях, когда отсутствует политическая воля или достаточное финансирование для воссоздания Информационного агентства США нового типа.

Заключение

Военные информационные и психологические операции основаны на вере в то, что можно изменить будущее через влияние на внешнюю аудиторию. Общественная дипломатия, проводящаяся Государственным департаментом США, способствует пониманию того, что нельзя предсказать будущее, но можно подготовиться к нему посредством образования и культурного обмена.

США, возможно, изобрели идею общественной дипломатии, но они не всегда эффективны в стратегической коммуникации. Иностранный дипломат однажды спросил Роберта Гейтса: «Каким образом один человек в пещере [имея в виду Осаму бин Ладена. – прим. авт.] сумел обыграть самое коммуникационно развитое обществ в мире?» [32]. Ответ на этот вопрос сложен, и заключается в интеграции и дифференциации публичной дипломатической деятельности на всем пространстве интересов США.

В отличие от прошлых войн, таких как Вторая мировая война, когда страны были либо в состоянии войны, либо мира, современные конфликты затухают, но не прекращаются, а в некоторых случаях выходят за рамки национальных границ. В связи с долгосрочным фокусом Государственного департамента, он находится в более благоприятном положении для координации правительственного подхода к международной пропагандистской деятельности. Комментируя использование «мягкой силы» в ходе войн в Ираке и Афганистане, адмирал Майк Маллен заявил: «Мы победим, но мы сможем сделать это только с течением времени, и только после постоянной переоценки и адаптации наших действий… Честно говоря, это будет ощущаться не как нокаут противника, а скорее как восстановление от продолжительной болезни» [33]. Понимание американской культуры и ценностей за рубежом может помочь США избежать конфликтов в будущем. Публичная дипломатия, проводимая Государственным департаментом при соответствующей поддержке и сотрудничестве американских военных, является для Вашингтона важной частью поиска решений международных проблем.

[1] Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научно-исследовательского проекта «Нетрадиционные направления военной политики США в начале XXI века», проект 12-33-01251.

[2] Joint Chiefs of Staff, Joint Publication 5-0, Joint Operational Planning (Washington, D.C.: 2011), http://www.dtic.mil/doctrine/new_pubs/jp5_0.pdf.

[3] Joint Chief of Staff, Strategic Communication, Joint Integrating Concept (Washington, D.C.: 2009), http://www.carlisle.army.mil/dime/documents/Strategic%20Communication%20Joint%20Intergrating%20Concept. pdf.

[4] Department of Defense, Report on Strategic Communication (Washington, D.C., 2010), http://www.carlisle.army.mil/dime/documents/dod%20report%20on%20strategic%20communication%20dec%2009.pdf.

[5] Perkins, S.P. Strategic Communications: An Expanded IO Role? // Joint Information Operations Center: IOSphere, Winter 2006. www.carlisle.army.mil/DIME/…/iosphere_win06_perkins.pdf.

[6] Strategic Communication and IO Memo (25 January 2011),
http://www.carlisle.army.mil/dime/documents/Strategic%20Communication%20&%20IO%20Memo%2025%20Jan 2011.pdf.

[7] Office of the Secretary of Defense, Memorandum ‘Changing the Term Psychological Operations to Military Information Support Operations’ (3 December 2010),
http://www.marines.mil/News/Messages/MessagesDisplay/tabid/13286/Article/110888/changing-the-term-psychological-operations-to-military-information-support-oper.aspx.

[8] Ayers C. Remarks at the conference “Why PSYOP Constitutes an Indispensable Component of Strategic Communication”. http://www.iwp.edu/events/detail/why-psyop-constitutes-an-indispensable-component-of-strategic-communication.

[9] Joint Publication 3-13.2, Military Information Support Operations, 07 January 2010 Incorporating Change 1 20 December 2011, http://www.mashreghnews.ir/files/fa/news/1391/7/29/227923_582.pdf.

[10] Clark, В.R., Information Operations as a Deterrent to Armed Conflict // Military Review, pp. 97 – 104, May/June 2010. usacac.army.mil/CAC2/…/Archives/…/MilitaryReview_20100630_art014.pdf

[11] Ayers C. Remarks at the conference…

[12] Rumsfeld D. “New realities of the Media Age”, address delivered at the Council on Foreign Relations, New York, February 17, 2006.

[13] Farmer G.W. Pentagon Gets Best Press its Money Can Buy // Nevada Appeal, December 18, 2005.

[14] Gates R. “Department of Defense Report on Strategic Communication,” US Department of Defense, December 2009.
www.carlisle.army.mil/…/DoD%20report%20on%20Strategic%20Communication%20Dec%2009.pdf. Accessed on October 30, 2010.

[15] Sheikh F. Doran Advocates Strategic Center of Information to Replace USIA // Inside Defense, March 6, 2008.

[16] 22 USC §2732 – Public diplomacy responsibilities of the Department of State. http://www.law.cornell.edu/uscode/text/22/2732.

[17] Collings D., Rohozinski R. Bullets and Blogs: New Media and the Warfighter. U.S. Army War College, Center for Strategic Leadership, 2008. http://www.carlisle.army.mil/DIME/documents/Bullets__Blogs_new_Media__warfighterWeb%2820%20Oct%2009%29.pdf.

[18] Цит. по: Greenspan R. Public Diplomacy in Uniform.
http://www.unc.edu/depts/diplomat/item/2011/0104/comm/greensapn_pduniform.html.

[19] Greenspan R. Public Diplomacy in Uniform…

[20] Nisbet E., Shanahan J. Anti-Americanism as a Communication Problem? Foreign Media and Public Opinion toward the United States in Europe and the Middle East // American Journal of Media Psychology, Special Issue on Media Psychology and Public Diplomacy, Winter/Spring 2008, vol.1. no 29.

[21] Ibid.

[22] Collings D., Rohozinski R. Bullets and Blogs…

[23] Joint Publication 3-13. Information Operations. 13 February 2006.

[24] Shanker Th. Pentagon Closes Office Accused of Issuing Propaganda Under Bush // New York Times, April 15 2009. http://www.nytimes.com/2009/04/16/us/politics/16policy.html.

[25] Clark B.R. Information Operations as a Deterrent to Armed Conflict // Military Review, pp. 97 – 104, May/June 2010. usacac.army.mil/CAC2/…/Archives/…/MilitaryReview_20100630_art014.pdf.

[26] Cary Р. The Pentagon Information Operations, and International Media Development. Center for International Media Assistance: October 19, 2010. http://cima.ned.org/publications/ research-reports/pentagon-information-operations-and-media-development.

[27] Цит. по: Greenspan R. Public Diplomacy in Uniform…

[28] Ayers C. Remarks at the conference…

[29] Mullen M. Lecture at Kansas State University, March 3, 2010. www.cfr.org/publication/21590/admiral_mullens_speech_on_military_strategy_ kansas_state_university_march_2010.html. Accessed on November 12, 2010.

[30] Chivvis Ch. et al. Integrating Instruments of Power and Influence: Lessons Learned and Best Practices. Arlington: RAND, 2008.

[31] McHale J. Strengthening U.S. Engagement with the World. Presentation prepared for Senate Foreign Relations Committee Hearing on March 10, 2010. http://mountainrunner.us/2010/03/mchale_framework.html.

[32] Gates R. Address delivered at Kansas State University, November 26, 2007. www.defenselink.mil/speeches/speech/aspx?speechid=1199.

[33] Цит. по: Kruzel J. Mullen Urges More ‘Soft Power’ in Afghanistan // America Forces Press Service: March 3, 2010. http://www.defense.gov/news/newsarticle.aspx?id=58170.

Военные программы США по созданию высокоточного конвенционального оружия на стратегических носителях

Аничкина Т.Б.,
н.с. Центра военно-политических исследований
Института США и Канады РАН [1]

Аннотация. В статье рассматриваются роль и задачи высокоточных вооружений в неядерном оснащении на носителях большой дальности. На основе сопоставления военного и политического потенциалов высокоточного конвенционального и ядерного оружия, автор делает попытку спрогнозировать перспективы ВТО в плане практического применения и доктринального осмысления. В статье также обозначены основные проблемы политического и технического характера, присущие развитию программ высокоточных вооружений.
Ключевые слова: высокоточное оружие, ядерное оружие, военная политика США, ядерное разоружение.

Annotation. The paper covers the role and mission of high–precision non–nuclear weapons on long–range delivery systems. The author gives her perspective on precision guided munitions prospects for operational deployment and conceptualization and compares military and political potential of conventional and nuclear weapons. The paper also outlines key problem areas of political and technical nature impeding the further development of high–precision weapons programs.

Key words: high–precision weapons, nuclear weapons, U.S. military policy, nuclear disarmament.

ВВЕДЕНИЕ

Около 40 лет назад, предугадывая направление развития военных технологий, Альберт Вольстеттер, один из разработчиков стратегии министерства обороны США в 70-х годах, входящий в группу Долгосрочных исследований и планирования развития (LongRange Research and Development Planning) Пентагона, утверждал, что новые поколения передовых высокоточных конвенциональных вооружений смогут в определенной степени “превзойти достижения так называемой ядерной революции в военном деле”[2]. И действительно, к настоящему моменту в среде как российского, так и зарубежного экспертного сообщества сложился довольно широкий консенсус в отношении того, что “сегодня есть все основания считать, что современное неядерное высокоточное оружие (ВТО) привело к новому качественному скачку в развитии вооруженных сил”[3]. Возможно ли, однако, что ВТО, как утверждают некоторые военные теоретики, заменит собой ядерное оружие (ЯО) в качестве основного фактора сдерживания, приняв на себя его основные, в том числе стратегические, задачи?

Как представляется, данный вопрос включает в себя два аспекта: соотношение возможностей ВТО и нестратегического или тактического ядерного оружия (ТЯО), с одной стороны, и соотношение потенциалов ВТО и стратегического ядерного оружия, с другой стороны. (Такое деление на стратегическое и нестратегическое ЯО используется здесь исключительно для решения задач настоящего исследования. Между тем, автор принимает и поддерживает аргументацию ряда военных экспертов в отношении искусственности подобного деления: между стратегическими и нестратегическими ядерными боезарядами (ЯБЗ) принципиальной разницы не существует, так как некоторые типы последних по своей мощи не уступают или даже превосходят определенные типы стратегических ЯБЗ и могут быть размещены на стратегических носителях).

Назначение ТЯО состоит в том, чтобы остановить или замедлить наступление на ТВД противника, превосходящего в конвенциональной мощи. На выполнение этой миссии были ориентированы арсеналы артиллерийских снарядов в ядерном оснащении, принадлежащие странам–членам (особенно европейским) НАТО в годы холодной войны. Другая миссия ТЯО – поражать труднодоступные, например, глубоко заземленные или хорошо укрепленные цели, для уничтожения которых недостаточно мощи конвенционального заряда. И наконец, ТЯО – это фактор обеспечения сдерживания на региональном уровне других государств или коалиции государств.

Ключевая роль стратегического ЯО – выполнять роль инструмента сдерживания. В годы холодной войны сдерживание означало предотвращение нападения со стороны противника, примерно равного по военному потенциалу (то есть другой ядерной державы или блока стран). Сегодня военное сдерживание осуществляется ядерными странами также по отношению к государствам и негосударственным образованиям, зачастую намного более слабыми в военном отношении.

Что касается ВТО, то “Военный энциклопедический словарь” предлагает следующее определение: “Высокоточное оружие – управляемое оружие, способное поражать цель первым пуском (выстрелом) с вероятностью не менее 0.5 на любой дальности в пределах его досягаемости. К высокоточному оружию зарубежные военные специалисты относят различные наземные, авиационные и корабельные ракетные комплексы, бомбардировочные и артиллерийские комплексы управляемого вооружения, а также разведывательно–ударные комплексы”[4].

Под это определение подпадает достаточно широкий спектр видов оружия, различающихся по массе, размерам, средствам доставки, способам поражения цели и прочим тактико–техническим характеристикам. Для целей настоящего анализа, предлагается выделить две группы ВТО – на носителях большой дальности (стратегических носителях) и на носителях малой и средней дальности. К первым принадлежат межконтинентальные баллистические ракеты (МБР) в обычном снаряжении, а также баллистические ракеты на подводных лодках (БРПЛ); ко вторым – крылатые ракеты воздушного и морского базирования; управляемые ракеты типа “воздух–земля”; управляемые авиабомбы (УАБ), в том числе модульной конструкции (с ракетным ускорителем); беспилотные летательные аппараты с комплексом высокоточного вооружения на борту; управляемые артиллерийские снаряды. Дальность применения управляемых авиабомб обычно составляет до 30 км, планирующих УАБ и УАБ модульной конструкции – до 80 км, управляемых ракет – до 200 км, а крылатых ракет – до 2000–3000 км.

ИСТОРИЯ ВОПРОСА

Появление высокоточных систем вооружений стало возможным благодаря успехам революции в военном деле (Revolution in Military Affairs – RMA) в развитых странах и прежде всего в Соединенных Штатах. «Новейший этап революции в военном деле фокусируется не на разработке “революционно” новых видов оружия, а на интеграции уже существующих систем вооружений в “систему систем” посредством современных линий связи и передачи данных» [5]. Появление микроэлектронных компонентов позволило воплотить в жизнь и поставить на службу военных объединенную систему командования, контроля, каналов связи и компьютеров и информации (Command, Control, Communications, Computers and Information – C4I), благодаря чему стало возможным осуществлять в режиме реального времени непрерывный обмен данными между частями разведки, штабом командования и боевыми частями. Последнее обстоятельство важно, так как ВТО представляют собой вооружения, которые направляются собственными или наружными системами навигации либо на всей траектории полета, либо на ее финальном участке.

В конце прошлого века был отмечен качественный скачок в разработке систем ВТО, который определил изменение роли последнего в военных конфликтах. Это произошло благодаря совпадению нескольких тенденции в развитии вооружений. Отечественный специалист Е. Мясников выделяет как минимум два ключевых обстоятельства: “повышение поражающих характеристик ВТО – мощность, круговое вероятное отклонение […]; расширение диапазона условий, в которых это оружие может применяться эффективно”[6].

К тому же высокоточные вооружения применяются все чаще и на ТВД: во время операции “Буря в пустыне” в 1991 г. высокоточная техника использовалась всего при 9% нападений. При проведении операции “Объединенная сила” в 1999 г. этот показатель составил уже 60% всех сброшенных боеприпасов. В 2001 г. в ходе операции “Несокрушимая свобода” в Афганистане, а также в 2003 г. во время операции “Свобода Ирака” ВТО применялось в 70% случаев [7].

Эта тенденция может быть объяснена несколькими причинами. Развитие технологий, а также принципов и способов применения оружия позволяет придать процессу планирования операции по нанесению удара большую эффективность. Увеличение точности удара повышает шансы на попадание в нужную цель с первого раза, что позволяет использовать не только меньшее количество боеприпасов, но и заряд меньшей силы для нанесения желаемого вероятного ущерба. Это в свою очередь снижает вероятность нанесения побочного ущерба, прежде всего гражданским лицам и объектам. Одновременно более высокая точность позволяет поражать цели, которые ранее считались недоступными из-за значительной возможности случайных попаданий и причинения побочного ущерба.

В свете озабоченности последним обстоятельством, а именно высоким уровнем сопутствующего ущерба и жертв среди гражданского населения все большее число вооруженных сил различных стран принимают процедуры и доктрины наведения на цель при нанесении высокоточных ударов на основе оценки эффективности. Последняя предполагает нанесение ударов по значимым целям (бункеры политических и военных лидеров, места нефтепереработки и энергопроизводства, крупные транспортные узлы, информационные системы, военные объекты) для достижения строго определенного эффекта, а не массовых разрушений, для установления контроля над ресурсами противника, а не для их уничтожения. Такого рода задачи требуют ведения “параллельной войны” с одновременными атаками на большое число целей противника, что технически невыполнимо без применения ВТО.

ВТО США

В Соединенных Штатах рассматриваемые выше оперативные концепции, как и программы по разработке ВТО, находятся на наиболее продвинутой стадии по сравнению с другими, в том числе развитыми государствами. Высокоточные системы вооружений на носителях средней и малой дальности использовались Вашингтоном и его союзниками со времен Второй мировой войны. Однако именно операция “Буря в пустыне”, в ходе которой в Ираке были успешно задействованы дальнобойные высокоточные системы воздушного и морского базирования, оказалась очередной вехой в истории ведения конвенциональных войн. Основным принципом этой и последующих военных кампаний стало достижение максимального эффекта минимальными силами. Во время первой войны в Заливе один боевой самолет, вооруженный системой ВТО выполнял тот же объем задач, что и авиагруппа в составе 1000 самолетов, несущих более 9 тыс. боезарядов в годы Второй мировой войны. Однако со времен “Бури в пустыне” был достигнут значительный прогресс в развитии ВТО: если в 90-е годы время между определением цели и нанесением удара исчислялось днями, в ходе последней войны в Ираке (2003 г.) оно сократилось до считанных часов.

Что касается систем ВТО на стратегических носителях, отдельные элементы которых в настоящий момент находятся на стадии разработки или испытания и до оперативного развертывания которых остается не менее 5–10 лет, то они, по признанию американской администрации, представляют собой актуальный и удобный “набор дифференцированных решений и смогут выполнять роль реального и надежного инструмента сдерживания”[8]. Они могут быть использованы для поражения отдаленных, заглубленных и срочных целей, недоступных для прочих видов неядерного оружия.

Центральное место в разработке программ по нанесению конвенционального удара на дальние расстояния занимает концепция “Быстрого глобального удара” – БГУ (PromptGlobalStrike или ConventionalPromptGlobalStrike), которую министр обороны США Роберт Гейтс охарактеризовал как “способность нанести удар по цели в любой точке мира в течение одного часа”[9]. Одна из целей разработки программы, как отметил вице-президент Объединенного комитета начальников штабов генерал Джеймс Картрайт, состоит в том, что “БГУ должен служить альтернативой сопоставимым по возможностям ядерным вооружениям, особенно в тех случаях, когда использование ядерного оружия нецелесообразно”[10].

Идея быстрого глобального удара проходила через три последних “Четырехлетних обзора оборонной политики” США (QuadrennialDefenseReviewReports) 2001, 2006 и 2010 гг. В первом из них заявлено, что оборонная стратегия Соединенных Штатов “опирается на предпосылку о том, что американские вооруженные силы обладают возможностью проецирования силы в мировом масштабе”[11]. Обзор 2006 г. уже более конкретно определил цели и миссию БГУ: “наносить удары по стационарным, укрепленным и заглубленным, мобильным и передвижным целям с большей точностью в любой точке мира немедленно по получении приказа президента [США – прим Т.А.]” [12]. Наконец, в 2010 г. Обзор, составленный действующей администрацией Барака Обамы, еще более четко обозначил место БГУ в современной структуре ВС США: “усовершенствованные возможности нанесения ударов на большую дальность являются одним из способов противостоять растущим угрозам силам и базам передового базирования и обеспечивает возможности США по проецированию силы”[13]. Таким образом, к глобальным задачам БГУ, поставленным предыдущей администрацией, нынешняя добавила миссию укрепления региональной архитектуры безопасности. Положение о важной роли БГУ в качестве инструмента регионального сдерживания находит подтверждение и в Ядерном обзоре (NuclearPostureReview) 2010 г.: “эти возможности [БГУ – прим. Т.А.] особенно ценны в отношении подлежащих немедленному уничтожению региональных угроз”[14].

Разработка перспективных программ БГУ происходит под эгидой Агентствапо перспективным оборонным научно–исследовательским разработкам (Defense Advanced Research Projects Agency, DARPA) министерства обороны США, Центра космическихиракетныхсистем ВВС США (Air Force Space and Missiles SystemsCenter) и Командования противоракетной и противокосмической обороны Армии США (Army Space & Missile Defense Command).

Начиная с 2003 фин.г. на НИОКР в области конвенциональных высокоточных вооружений дальнего действия уже потрачено порядка 1 млрд. долл., и если финансирование останется на прежнем уровне, то на конец 2015 фин.г. общая стоимость программ БГУ составит 2 млрд. долл. [15]. Администрация Обамы запланировала общие расходы на БГУ в объеме 1 млрд. долл. в течение 2011–2015 фин.годах, из них 239,9 млн. долл. в 2011 фин.г. Запрос министерства обороны на 2012 фин.г. составил 204,8 млн. долл. В завершившемся 2010 фин.г. на эти цели было выделено 165,6 млн. долл. в основном на разработку и испытание технологий для систем БГУ, предназначенных к развертыванию на континентальной части Соединенных Штатов [16].

В настоящий момент исследования в рамках программ БГУ ведутся по трем направлениям.

1. Технологические эксперименты по разработке технологии сверхзвукового летательного аппарата (Hypersonic Technology Vehicle-2 – HTV-2). В период с 2003 по 2011 фин.гг. министерство обороны США выделило Агентству по перспективным оборонным научно–исследовательским разработкам 308 млн. долл. на разработку и два полетных испытания HTV-2.

2. Боевая ракета–носитель в неядерном оснащении (Conventional Strike Missile – CSM). Пентагон планирует выделить ВВС США 477 млн. долл. в 2008–2013 фин. годах на завершение серии демонстрационных эксплуатационных испытаний.

3. Технологические эксперименты по разработке перспективного сверхзвукового оружия (Advanced Hypersonic Weapon – AHW). Министерство обороны планирует инвестировать 180 млн. долл. в 2006–2011 фин.годах на завершение полетных экспериментов AHW, которые проводятся в рамках армейской программы БГУ[17].

Наибольшим потенциалом стать центральным проектом в рамках БГУ, безусловно, обладает проект ракеты–носителя в неядерном оснащении ВВС США с размещенной на ней системой доставки боевой части, разрабатываемой совместно Агентством по перспективным оборонным научно–исследовательским разработкам и ВВС Соединенных Штатов (HTV-2), либо разрабатываемого американской армией AHW. Однако так как сверхзвуковой глайдер ВВС США еще ни разу не проходил полетные испытания успешно, его введение в строй планируется не раньше конца текущего десятилетия. Поэтому Конгресс США при обсуждении военного бюджета рассматривает целый ряд других программ (баллистические ракеты наземного базирования, БРПЛ, баллистические ракеты среднего радиуса действия на подводных лодках, стратегические бомбардировщики, крылатые ракеты “Томахок” (Tomahawk), гиперзвуковой прямоточный воздушно–реактивный двигатель (SupersonicCombustionRAMJET – scramjet), а также Глобальный удар передового базирования (ForwardBasedGlobalStrike) – размещение баллистических ракет большой дальности наземного базирования за пределами территории США), из которых ближе всего к практической реализации находится, пожалуй, проект замены ядерных боеголовок на американских МБР Минитмен III (MinutemanIII) конвенциональной боевой частью (другой вариант – отсутствие заряда вообще, цель поражается за счет кинетического воздействия).

Таким образом, наметилась явно прослеживаемая тенденция переноса ряда задач, ранее возлагаемых на ядерное оружие, на высокоточное конвенциональное оружие на стратегических носителях в доктринальных установках США, подкрепляемая техническими разработками в данной сфере.

РОССИЯ И ВТО

Согласно данным о производстве ВТО ведущими мировыми странами, его роль в общем объеме производства наступательных вооружений возрастает. Речь идет о высокоточных вооружениях средней и малой дальности действия, так как потенциалом по развертыванию ВТО на стратегических носителях, как уже отмечалось выше, располагают на сегодняшний момент исключительно Соединенные Штаты.

По данным СИПРИ, несмотря на мировой экономический кризис, военно–промышленные компании развитых западных стран, чья продукция связана “с ведением боевых действий с использованием сетевых центров управления, продемонстрировали в 2007 г. высокие темпы роста” и этот факт приобрел характер устойчивой тенденции[18].

В случае с Россией теоретически ракеты в обычном оснащении могут быть установлены на носителях любого из элементов ядерной триады: наземном, воздушном или морском. Однако в настоящее время Москва не обладает развернутыми системами ВТО на стратегических носителях и, судя по имеющимся данным, не ведет разработку таких систем. Не в последнюю очередь и потому, что приоритетной задачей российского военного бюджета в области стратегических вооружений объявлены программы модернизации стратегических ядерных сил, а также вследствие ограниченности средств самого военного бюджета.

Тем не менее в распоряжении российских ВС находится ряд систем высокоточных вооружений малой и средней дальности на воздушных носителях и наземного базирования. В 80-е и 90-е годы ХХ века Россия по известным причинам практически не вела активных разработок в области высокоточного оружия. Однако, задел советской оборонной промышленности оказался достаточным, чтобы в короткие сроки наверстать упущенное. Сейчас на вооружении Сухопутных войск России для поражения наблюдаемых целей (танков, БМП, САУ и др.) имеются комплексы артиллерийского вооружения “Сантиметр”, “Смельчак”, “Краснополь”, “Китолов-2М”. Поражение высокоточными боеприпасами ненаблюдаемых бронированных целей обеспечивает РСЗО “Смерч” с кассетным реактивным снарядом 9М55К1, оснащенным самоприцеливающимися боевыми элементами “Мотив-3М”. В 2004 г. на вооружение ВВС России была принята крылатая ракета большой дальности Х-555.

Разработка высокоточного оружия, в частности ракетных комплексов “Искандер” оперативно–тактического назначения, является важной задачей новой Государственной программы вооружения на 2011–2020 гг. (ГПВ-2020). Согласно ГПВ-2020, в течение следующих 9 лет должно быть закуплено 10 бригад “Искандеров”[19]. Новые разработки ведутся Государственным машиностроительным конструкторским бюро “Радуга”, среди которых ракетное оружие “ОВОД-МЭ” с ракетами Х-59М2Э и корректируемые авиабомбы со спутниковым наведением КАБ-500С-Э. По заявлению заместителя главнокомандующего ВВС по авиации И. Садофьева, “спланированные до 2020 года мероприятия позволят почти в 18 раз увеличить долю современного высокоточного оружия, доведя его долю до 70 процентов” [20].

Что касается применения ВТО, то по сообщениям СМИ, во время военного конфликта с Грузией в августе 2008 г., ВВС РФ нанесли удар по находящимся в 25 километрах от Тбилиси авиационному заводу и аэродрому, где была сосредоточена авиационная техника, с использованием высокоточного оружия [21]. Для нанесения удара использовалась авиационная управляемая ракета Х-59 “Овод”, предназначенная для поражения широкой номенклатуры неподвижных наземных целей с известными координатами местонахождения, в том числе не имеющих радиолокационного, инфракрасного и оптического контраста по отношению к окружающему фону.

В том числе из-за отсутствия проектов собственных систем ВТО на стратегических носителях, Россия проявляет серьезную озабоченность развитием таких программ со стороны США. Российская военная доктрина объявляет американскую программу “Быстрого глобального удара” четвертой по значимости внешней угрозой военной безопасности страны [22].

Американский исследователь Мика Зенко выделяет [23] три проблемных направления, на которые указывает российская сторона в связи с американской программой БГУ. Во-первых, и что наиболее важно, запуск ракет США в конвенциональном оснащении на стратегических носителях может быть неверно распознан российской системой радаров раннего предупреждения в качестве ракеты, несущей ядерный заряд, что может спровоцировать ответный ядерный удар. Во-вторых, БГУ ведет к потенциальному размыву четких границ между ядерными и неядерными вооружениями, так как некоторые конвенциональные вооружения программы БГУ обладают возможностями ядерных боеголовок малой мощности. В-третьих, существуют опасения, что системы БГУ могут нарушить стратегический баланс посредством возможности нанесения конвенциональных контрсиловых ударов по российским военным объектам.

Естественно, что ходе переговоров по новому Договору СНВ-3, подписанному президентами США и России 8 апреля 2010 г. и вступившему в силу 5 февраля 2011 г., возникла проблема включения стратегических носителей в обычном оснащении в засчет по правилам договора. Исходя из вышеуказанных соображений, на переговорах российская сторона изначально настаивала на запрете размещения боеголовок в обычном снаряжении на стратегических баллистических ракетах. Соединенные Штаты отвергли это предложение, поскольку оно бы ограничило ведущиеся разработки по программам БГУ. Тем не менее стороны согласились внести в преамбулу Договора положение о “влиянии МБР и БРПЛ в обычном оснащении на стратегическую стабильность” [24], а США согласились, что их баллистические ракеты большой дальности с конвенциональными боеголовками подпадают под ограничения в 700 единиц, а приписанные им боеголовки в обычном оснащении под ограничения в 1550 единиц, установленные Договором СНВ-3 по той причине, что последний не делает различий между ракетами в обычном и ядерном оснащении (предыдущий Договор по СНВ от 1991 г. также таких различий не проводил).

С другой стороны, Договор СНВ-3, в трактовке Вашингтона [25], не накладывает никаких ограничений на разработку гиперзвукового планера, использующего ракету носитель в качестве стартового ускорителя на разгонной стадии, – одним из аргументов американской стороны является то, что траектория полета такого планера не является баллистической. Согласно Договору, российская сторона в этой связи имеет право поднять вопрос о новом виде стратегических наступательных вооружений в рамках Двусторонней консультативной комиссии, однако отсутствие согласия между Россией и США по данному вопросу не сможет воспрепятствовать или задержать оперативное развертывание таких систем вооружений.

ПРОБЛЕМНЫЕ АСПЕКТЫ ВТО НА СТРАТЕГИЧЕСКИХ НОСИТЕЛЯХ

ВТО оказывает прямое влияние на уровень международной безопасности и стабильности и в более широком, нежели двусторонние российско–американские стратегические отношения, контексте.

Как заметил Пол Нитце, известный американский дипломат и один из авторов стратегии ядерного сдерживания СССР, растущие возможности высокоточных конвенциональных вооружений выполнять стратегические задачи, в настоящее время возложенные на ядерное оружие, в конечном итоге сделают последнее ненужным [26]. Естественно, что первой жертвой в этом случае падет ТЯО, то есть то оружие, задачи которого можно передать ВТО с наименьшими издержками; которое несет в себе наивысшую угрозу риска быть украденным или использованным не по назначению; а также представляет собой значительную проблему в российско–американских переговорах по контролю над ядерными вооружениями. Таким образом, в этом отношении просматривается позитивная роль развития ВТО.

По-другому дело обстоит со стратегическими ядерными вооружениями. Если стратегические функции, в том числе возможность нанесения первого обезоруживающего удара и гарантия против его нанесения противником, будут переданы высокоточным вооружениям, может сложиться очередной режим взаимного гарантированного уничтожения с поддержанием уже ВТО в состоянии повышенной боевой готовности и обновленной концепцией запуска по предупреждению. Вряд такая ситуация будет способствовать укреплению стратегической стабильности. Решающее значение будет иметь то, какую роль получит ВТО на носителях большой дальности – замещающую по отношению к ядерным вооружениям или дополняющую их. Решающее в том числе и для перспектив инициативы “Глобальный ноль” – инициативы, направленной на достижение всестороннего полного ядерного разоружения.

Что касается способности ВТО выполнять сдерживающие функции, то среди экспертов существуют различные точки зрения по данному вопросу. Так, авторитетные российские специалисты А.Г. Арбатов, В.З. Дворкин и С.К. Ознобищев категорически отрицают возможность сопоставления эффективности двух типов вооружений: “не подлежит никакому сомнению, что высокоточное обычное оружие, вопреки расхожему новомодному тезису, никогда и близко не сравнится с ядерным оружием при ударе по ключевым высокозащищенным или мобильным военным целям, не говоря уже об административно–промышленных центрах” [27]. Сходной точки зрения придерживается генерал–майор (отст.) В.С. Белоус: “по своим сдерживающим характеристикам ВТО, бесспорно, значительно уступает как стратегическому, так и тактическому ядерному оружию”[28].

По мнению других военных экспертов, постольку, поскольку “эффективность ВТО приближается к эффективности тактического ядерного оружия”, первое “становится сдерживающим фактором, приближающимся и в этом смысле к ядерному оружию”[29].

Американский исследователь Майкл Герсон, опираясь на разработанную в 60-х годах концепцию двух видов военного сдерживания, утверждает, что ЯО и ВТО могут в XXI веке взять на себя осуществление соответственно сдерживания путем наказания (deterrencebypunishment) и сдерживания путем лишения противника возможности атаковать (deterrencebydenial), разделив таким образом между собой функции единого инструмента стратегического сдерживания [30].

И, как уже упоминалось, официальная позиция администрации президента США Б. Обамы состоит в том, что ВТО на стратегических носителях может выполнять сдерживающую роль на региональном уровне. При этом в докладе 2009 г., подготовленном Комиссией Конгресса США по обзору стратегической политики (Strategic Posture Review Commission) было признано, что Америка обладает вооруженными силами общего назначения настолько мощными что “нам [США – прим. Т.А.] нет необходимости полагаться на ядерное оружие с тем, чтобы осуществлять сдерживание угрозы широкомасштабного нападения с использованием обычных вооруженных сил” [31]. Вопрос состоит в том, способно ли ВТО сдерживать угрозу применения или само применение ядерных вооружений.

Как представляется, необходимо принять во внимание вероятность того, что ВТО на носителях малой, меньшей, средней и (в перспективе) большой дальности имеет потенциальную способность выполнять функцию сдерживания соответственно на региональном и глобальном уровнях. Говоря о стратегическом сдерживании, необходимо указать на то, что ВТО как более гибкий и менее политически ангажированный инструмент внешней и военной политики могло бы более эффективно играть роль инструмента сдерживания. Однако, разрабатывать программы ВТО по карману только развитым странам (а ВТО на стратегических носителях и вовсе единичным наиболее развитым государствам). С одной стороны это может привести к конвенциональному перевооружению и гонке обычных вооружений среди тех стран, кто может это себе позволить. С другой стороны, для всех остальных более “дешевым” вариантом обеспечения собственной национальной безопасности представляется приобретение ядерного оружия. Ясно, что такая ситуация прямо противоречит целям режима ядерного нераспространения и будет иметь негативный эффект для международного ядерного разоружения.

Меньшая политическая ангажированность ВТО, то есть отсутствие политико–психологического табу на его применение (в отличие от “ядерного табу”) также вызывает ряд закономерных вопросов о более низком по сравнению с ЯО пороге применения ВТО в международных конфликтах. Сторонники развития программ БГУ в США утверждают что разрабатываемые высокоточные вооружения расширяют возможности нанесения конвенционального удара ВС США и снижают вероятность использования ЯО в случае необходимости поразить удаленную цель в короткий промежуток времени. Однако до сих пор Вашингтон еще не сталкивался с ситуацией выбора между применением ЯО или невозможностью нанести удар. Всегда в распоряжении ВС США находились другие виды обычных вооружений, даже если время доставки заряда к цели исчислялось часами или днями.

В то же время существуют основания для сомнения относительно того, что ВТО сможет взять на себя роль сдерживающего фактора против применения ядерного оружия. В первую очередь потому, что в таком случае ВТО должно быть способно выполнять все военные задачи, который в настоящий момент призваны выполнять различные виды ЯО. В этом отношении, по мнению Криса Форда, эксперта Института Хадсона, проблему может представлять то, что удары с применением ВТО в основном имеют точечный характер, что практически исключает возможность нанесения так называемых противоценностных ударов (цель – промышленный потенциал и население противника), эффективность которых зависит не столько от точности, сколько от массированности удара и площади поражения [32]. Это обстоятельство приобретает особую значимость в ситуации перехода от больших полноценных арсеналов ЯО к концепции минимального сдерживания, так как последняя подразумевает противоценностное нацеливание (что намного “дешевле” противосилового в отношении количества используемых боезарядов). Даже если многосторонняя договоренность о значительном сокращении арсеналов ЯО действительно станет реальностью, ядерные государства будут менее склонны отказаться от последних ядерных боеголовок, обладающих потенциалом противоценностного сдерживания, в пользу ВТО, такого потенциала не обеспечивающего. А такой отказ, как известно представляет собой заключительный этап любой программы полного ядерного разоружения, в том числе инициативы “Глобальный ноль”.

Последний проблемный аспект разработки и применения ВТО связан с элементами систем высокоточных вооружений, предназначенными к размещению в космическом пространстве. Хотя ни Договор о космосе (1967 г.), ни ДНЯО (1968 г.), ограничивающие возможность развертывания оружия в космосе, не запрещают проведение операций в данной среде с использованием конвенциональных баллистических ракет и глайдеров, ряд исследователей указывают на то, что реализация программы БГУ приведет в определенном смысле к нарушению долгое время бывшего неприкосновенным табу на военную активность в космосе [33].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Высокая эффективность применения ВТО на носителях малой, меньшей и средней дальности научно обоснована и доказана на практике по целому ряду критериев: точность, надежность, минимальный побочный ущерб, выгодное соотношение “эффективность–стоимость”, эффективность удара по одиночным и групповым (с применением боезарядов с кассетным боевым снаряжением) целям. Между тем для максимального использования потенциала ВТО необходим высокий уровень информационного обеспечения. Пример тому, неудачные попытки американских военных “обезглавить” Иракский режим в 2003 г., которые провалились из-за недостатка надежных разведданных; а также ошибочные бомбардировки гражданских объектов и мирного населения в ходе последних конфликтов в Ираке и Афганистане из-за неверного определения целей и недостаточного уровня координации между коалиционными войсками.

К тому же из-за меньшей разрушительной силы конвенционального оружия по сравнению с ядерными вооружениями, успех операции с применением ВТО зависит от количества одновременно используемых боезарядов. В настоящее время среди отдельных государств только Соединенные Штаты обладают таким количеством ВТО на нестратегических носителях, чтобы обеспечить его массированное применение.

Что касается перспектив американского ВТО на стратегических носителях, придания им новых стратегических задач и признания их американской администрацией вполне реальным инструментом сдерживания. Как известно, в период холодной войны основу стратегических отношений ядерных держав составляла доктрина взаимного гарантированного уничтожения, которая выполняла роль фактора сдерживания прямого вооруженного конфликта между ядерными державами. Поэтому при передаче задач военно–политического сдерживания от ЯО высокоточным вооружениям логично было бы попытаться сохранить, либо усовершенствовать стабилизирующую функцию, которую выполняли ядерные вооружения. Если возможность нанесения неядерного удара с помощью стратегических носителей, способных держать под угрозой отдаленные, глубоко залегающие и подлежащие срочному уничтожению цели, действительно станет одним из элементов американской военной стратегии, то для сохранения принципов режима контроля над вооружениями, такие системы вооружений (любого вида) должны быть включены в правила засчета и режим верификации, которые действуют в отношении ядерных боеголовок. Иной вариант – создание режима контроля и верификации исключительно для высокоточных стратегических вооружений общего назначения.

[1] Исследование выполнено при финансовой поддержке РГНФ в рамках научного проекта № 12-33-01251

[2] Nuclear Heuristics: Selected Writings of Albert and Roberta Wohlstetter. Ed. byR. ZarateandH. Sokolski. Carlisle, 2009. РР. 52, 54.

[3] Цымбал В.И. Высокоточное оружие в системе современных средств вооруженной борьбы. НИА Наследие отечества. http://www.nasledie.ru/voenpol/14_13/article.php?art=11.

[4] Военный энциклопедический словарь. Под ред. Н.В. Огаркова. – М., 1984 г. С. 159.

[5] Müller H., Schöring N. RMA and Nuclear Weapons: A Calamitous Link for Arms Control // Disarmament Forum. 2001. № 4. PP. 17-26. P. 18.

[6] Мясников Е. Контрсиловой потенциал высокоточного оружия // Ядерное распространение: новые технологии, вооружения и договоры. Под ред. А. Арбатова, В. Дворкина. М., 2009. СС. 105-128. С. 107.

[7] Bailey J.B.A. Field Artillery and Fire Power. Annapolis, 2004. P. 530.

[8] Excerpts from Obama interview. New York Times, April 5, 2010, http://www.nytimes.com/2010/04/06/world/06armstext.html?ref=world.

[9] Testimony of Secretary of Defense Robert Gates before the Senate Armed Services Committee, June 17, 2010. http://armed-services.senate.gov/statemnt/2010/06%20June/Gates%2006-17-10.pdf.

[10] Senate Armed Services Committee, “Advance Questions for General James E. Cartwright, USMC, Nominee for the Position of Vice Chairman of the Joint Chiefs of Staff,” July 9, 2009. http://armed-services.senate.gov/statemnt/2009/July/Cartwright%2007-09-09.pdf.

[11] Quadrennial Defense Review Report. September 30, 2001. U.S. Department of Defense. P. 43. http://www.defense.gov/pubs/qdr2001.pdf.

[12] Quadrennial Defense Review Report. February 6, 2006. U.S. Department of Defense. P. 49. http://www.defense.gov/qdr/report/report20060203.pdf.

[13] Quadrennial Defense Review Report. February 2010. U.S. Department of Defense. P. 32. http://www.defense.gov/qdr/images/QDR_as_of_12Feb10_1000.pdf.

[14] Nuclear Posture Review Report. April 2010. U.S. Department of Defense. P. 34. http://www.defense.gov/npr/docs/2010%20Nuclear%20Posture%20Review%20Report.pdf.

[15] Подсчитано по: Department of Defense. Fiscal Year (FY) 2011 Budget Estimates. February 2010. Research, Development, Test, and Evaluation, Defense-Wide. Volume 3B. PP. 257-271.

[16] Investments in Conventional Prompt Global Strike. U.S. Department of State. http://www.state.gov/t/avc/rls/152730.htm.

[17] Ibid.

[18] Ежегодник СИПРИ 2009: вооружения, разоружение и международная безопасность: Пер. с англ./ИМЭМО РАН. – М., 2010. С. 308, 312.

[19] Доля высокоточного оружия ВВС России увеличится до 2020 года в 18 раз. РИА Новости. http://www.rian.ru/defense_safety/20101201/303151028.html.

[20] За десять лет доля высокоточного оружия в составе ВВС РФ увеличится в 18 раз. Российская газета. http://www.rg.ru/2010/12/01/sadofiev-anons.html.

[21] ВВС РФ использовали против армии Грузии высокоточное оружие – Генштаб. РИА Новости. http://www.rian.ru/defense_safety/20080913/151236963.html.

[22] Военная доктрина Российской Федерации. Президент России. http://news.kremlin.ru/ref_notes/461.

[23] Zenko M. Toward Deeper Reductions in U.S. and Russian Nuclear Weapons. CFRSpecialReport #57. November 2010. P. 18.

[24] Договор между Российской Федерацией и Соединенными Штатами Америки о мерах по дальнейшему сокращению и ограничению стратегических наступательных вооружений. ПрезидентРоссии. http://news.kremlin.ru/ref_notes/512.

[25] Article-by-Article Analysis of the New START Treaty Documents. U.S. Department of State. http://www.state.gov/t/avc/trty/141829.htm#text.

[26] Nitze P.H. A Conventional Approach // Proceedings, vol. 120, no. 1, May 1994. РР. 46-51.

[27] Неядерные факторы ядерного разоружения (противоракетная оборона, высокоточные обычные вооружения, космическое оружие). Авт. коллектив – А.Г. Арбатов, В.З. Дворкин, С.К. Ознобищев. М., 2010. С. 32.

[28] Белоус В.С. Высокоточное оружие: сдерживание или война // Независимое военное обозрение.18.03.2005.

[29] Цымбал В.И. Высокоточное оружие в системе современных средств вооруженной борьбы.

[30] Gerson M. Conventional Deterrence in the Second Nuclear Age // Parameters. Autumn 2009. РР. 32-48. P. 32-33.

[31] America’s Strategic Posture, the Final report of the Congressional Commission on the Strategic Posture of the United States, United States Institute of Peace Press, Washington DC, 2009; http://www.usip.org/files/America%27s_Strategic_Posture_Auth_Ed.pdf. Р. 36.

[32] Выступление К. Форда на конференции “Конвенциональное сдерживание во вторую ядерную эпоху” (Conventional Deterrence in the Second Nuclear Age), организованной Фондом Карнеги за международный мир и прошедшей в г. Вашингтоне 17 ноября 2010 г.
http://carnegieendowment.org/events/?fa=eventDetail&id=3070.

[33] Sills L.G. Space-Based Global Strike: Understanding Strategic and Military Implications. Occasional Paper No. 24. Center for Strategy and Technology. Air War College. Montgomery, 2001. P.12.